Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

Трокмортон слышал в Эдинбурге страшные угрозы: если Мария не разведется с Ботвеллом, если она откажется отречься от всех форм папства в Шотландии, лорды обвинят ее в тирании, нарушении супружеской верности и убийстве своего мужа. Они утверждают, что располагают необходимыми доказательствами. Трокмортон обнаружил, что лорды «так настроены против» королевы, что он должен опасаться за ее жизнь. Он умолял Марию ради спасения собственной жизни развестись с Ботвеллом.

Недоумение Трокмортона резонировало с умами соотечественников Марии. В течение недель после Данбара многие ее подданные считали, что королеву заставили, что она «несвободна, пока находится в компании [Ботвелла]». Тем не менее, несмотря на все возможности отвергнуть Ботвелла, хотя бы чтобы спасти себя, Мария отказалась. Этого ее лорды понять не могли[766].

Именно Трокмортону Мария в конце концов открыла свой секрет. Она «скорее умрет», объяснила она, чем разведется с мужем. Отказавшись от Ботвелла будучи беременной, она должна будет признать, что носит внебрачного ребенка, и потерять честь, чего она не сделает даже ради жизни», – написал Трокмортон королеве Елизавете. Ему удалось спасти ей жизнь на какое-то время, писал он, хотя он чувствует, что дни Марии могут быть сочтены[767].

Когда Мария впервые заподозрила, что беременна? Ее письмо Трокмортону подразумевает, что она забеременела вскоре после свадьбы с Ботвеллом, тем не менее, невозможно знать, писала ли Мария правду. Принимая во внимание трудности с подтверждением беременности в XVI веке, Мария, вероятно, не могла точно сказать, когда зачала ребенка. Возможно, это произошло еще в апреле, когда Ботвелл привез ее в Данбар – и тогда беременность становится следствием изнасилования. Как предположил один из биографов Марии Стюарт, появившаяся перспектива беременности может объяснить, почему Мария согласилась сочетаться браком с Ботвеллом уже в мае и публично объявить, что она делает это «по собственной свободной воле»[768].

Если бы она не забеременела, Мария могла бы развестись с Ботвеллом. Однако теперь ей пришлось защищать честь нерожденного ребенка и восстанавливать, насколько могла, остатки собственной. Кроме того, существовал еще один аспект: беременность могла сама по себе приговорить ее в глазах лордов, желающих убедиться в ее виновности. В XVI веке господствовало мнение, что женщина быстрее беременеет, если получает удовольствие от полового акта, тогда как изнасилование обычно оставляет ее бесплодной. Как писал один врач эпохи Возрождения, «нежелательное плотское совокупление по большей части бесполезно и бесплодно; поскольку любовь ведет к зачатию, любящие женщины действительно часто беременеют». Юристы поддерживали это мнение: «Изнасилование – это насилие над женщиной, но если она беременеет, то это не изнасилование, поскольку женщина не может зачать, если не позволяет». В большинстве случаев считалось, что удовольствие женщины от секса создает необходимые условия для плодовитости, делая лоно горячим и влажным. Именно поэтому когда-то папа римский Климент VII советовал своей новобрачной племяннице Екатерине Медичи: «Пылкая девушка скорее всего зачнет детей».

Обратный ход тоже годился. Если женщина забеременела, независимо от того, насколько нежелательным был контакт, это означало, что она, вероятно, получила удовольствие. Любой, кто стремился установить вожделение Марии к Ботвеллу – смертоносную похоть – мог ухватиться за эту мысль хотя бы ради возможности опорочить королеву. Ее тело вынесло собственный вердикт. Ее беременность являлась свидетельством соучастия[769].

Всякий раз, когда Мария осознавала, что беременна, она ощущала себя запятнанной. Она не случайно боялась за своего нерожденного ребенка. Король мог порождать бастардов, но ни одно королевство не терпело и не потерпит внебрачных детей королевы. Родившись вне брака, младенец будет олицетворять добровольную греховную капитуляцию Марии перед Ботвеллом. Что в таком случае станет с ребенком? И что станет с самой Марией, чья вина в нарушении супружеской верности будет теперь доказана, с матерью внебрачного ребенка, рожденного от предполагаемого убийцы короля? Марии ничего не оставалось, как только попытаться восстановить свое положение хотя бы на какую-то часть и защищать законность брачного обета. В этом случае она хотя бы сможет спасти себя и ребенка. Поэтому даже в Лохливене Мария отказывалась разводиться с Ботвеллом, держась за свою историю подобающей жене верности – возможно, потому что сама отчаянно пыталась поверить в нее[770].

Как она сказала Трокмортону, от этого зависела ее честь. Что еще оставалось Марии? Беременность держала ее в плену не меньше, чем шотландские лорды. Однако этот плен продлился недолго: в конце июля у Марии произошел выкидыш. Нау впоследствии напишет, что она сильно страдала и четыре дня лежала больная в постели. Ее беспокоила глубокая печаль, которую она испытывала, и огромная потеря крови… настолько большая, что она едва могла двигаться»[771]. Горевала ли Мария о потере беременности, Нау не написал.

Запертая в Лохливене, она прожила большую часть года в неопределенности. Месяцами она сохраняла надежду, что Франция придет к ней на помощь, и ужас, что этого не случится. Отделенная от мира, она одновременно была королевой и не была ею. Конечно, Мария всегда держала и будет держать себя как королева Шотландии – де Гизы прочно соединили эту корону с ее самосознанием, она стала неотделимой от ее личности. Мария всегда будет держаться своего королевского достоинства. Что же касается материальных, внешних атрибутов королевы, то шотландские лорды показали ей, как быстро можно всего лишиться.

После прибытия охранники Марии поместили ее в комнату на втором этаже без каких бы то ни было приготовлений для размещения женщины ее ранга. Ночью она взбиралась на простую кровать со скромным пологом. Комнату обставили тем, что у владельцев замка нашлось под рукой. Никогда прежде Мария не сталкивалась с такой скудной жизнью. Лорды позволили только двум фрейлинам сопровождать ее из Эдинбурга, но и их в августе заменили двумя дочерьми коменданта крепости, которые едва ли могли прислуживать королеве. Мария считала, что они шпионят за ней, роясь в ее вещах.

У нее не было с собой почти ничего. Она просила бумаги и чернил, но ей отказали. Она просила больше одежды, потому что приехала в одном платье с одной ночной рубашкой, но и в этом ей отказали, по крайней мере, поначалу. Терзаясь унижением и отчаявшись создать хоть какое-то подобие величественности, Мария умоляла прислать ее платья. Когда в конце концов ее тюремщики дали согласие, французский камергер Марии Серве де Конде тщательно осмотрел королевский гардероб в Эдинбурге и упаковал корсажи и головные уборы, плащи и вуали, юбки, рукава, иголки и мотки «шелка для вышивания». Однако за Конде внимательно наблюдали и разворовали половину королевского гардероба. Когда сундуки с одеждой прибыли в Лохливен, Мария обнаружила не так уж много не сочетающихся друг с другом вещей. В ярости она снова написала – в августе, потом в сентябре, затем