«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

подчеркиваю, рассмотренный как единое целое, роман этот зиждется на сходстве в переживании людьми опыта утраты, потери, которую, каждый по-своему, пытаются пережить как Кинбот, так и Шейд, а также на том, что Кинбот, в определенном смысле, говорит за всех нас, воплощая собой жизненную иронию, никогда еще не выраженную литературой в столь светлых тонах. Подводя итог рассмотрению контраста как между Шейдом и Кинботом, так и поэмой и Комментарием – контраста, служащего роману «Бледный огонь» точкой опоры, – в своей книге я говорю следующее:

[П]одобно Шекспиру, который, по словам Энтони Наттала, «любит взять стереотип и развенчать его»5 – как в случае «принца Хэла», бунтующего против степенности отца и проводящего время не столько в компании таких же, как он, молодых повес, сколько рядом с человеком, что старше его отца, но степенен разве что охватом талии, – Набоков берет расхожую оппозицию поэзии и науки и переворачивает ее с ног на голову. Вместо того чтобы показать нам мятущегося поэта и сухого, методичного ученого, Набоков выводит на сцену сдержанного, спокойного, благополучного, реалистически мыслящего, в чем-то прозаичного, по природе своей статичного поэта – и ученого, который оказывается романтическим изгнанником-гордецом, прирожденным сказителем, полным ярких, экстравагантных выдумок, хаотично мечущимся между экстазом и отчаянием.

Одно-единственное понятие связывает эти две диаметральные противоположности, и имя ему – потеря. Шейд сочиняет поэму, потому что потерял дочь, Кинбот составляет Комментарий, потому что потерял то, что считает своим заморским королевством. Шейд смотрит в глаза своему горю мужественно, не роняя собственного достоинства, не теряя мастерства, примирившись с реальностью и все-таки пытаясь проникнуть за ее пределы в своем воображении. Кинбот прибегает к фантазии, уходя от реальности в мечту о своем величии. Взятые вместе, Шейд и Кинбот предлагают нам весь набор способов, которыми мы пытаемся совладать со своей человеческой долей.

Шейд говорит за всех нас, когда пытается разобраться в своем мире, несмотря на все утраты и находясь перед лицом неотвратимой потери самой жизни. Может показаться, что Кинбот, напротив, говорит только от своего лица, но, при всей экстравагантности его порыва, он тоже являет собой некое средоточие нашего опыта. Каждый из нас неизбежно находится в центре собственного мира, что, однако, не мешает нам оставаться на периферии мира других, пусть даже порой нам нестерпимо хочется, чтобы наши переживания не были бы только нашими, не были бы заключены в границах нашей сиюминутности, не тратились бы в ходе необратимой жизни, не были бы обречены посмертному забвению, но могли бы каким-то образом оставить след в сознании других, могли бы быть пережиты ими так, как мы хотели бы, чтобы другие переживали наши эмоции во всей их яркости и непосредственности. Человек щедро одаренный, живущий в счастливом браке, Шейд может, хотя бы отчасти, избежать предопределения. Лишенный и дара, и семейного счастья, Кинбот поначалу считает, что ему, благодаря Шейду, тоже удастся избежать предопределения, но понимает, что у Шейда своя жизнь, свой труд и что только он, Кинбот, в состоянии выразить очарование того мира, который умрет вместе с ним. В этом смысле и Кинбот, со всеми его надеждами и беспомощностью, говорит за всех нас, в духе эскапизма наших светлых мечтаний и болезненной обнаженности наших разочарований и страхов6.

В лице Кинбота Набоков фокусируется на реальной, но едва ли до этого понятой и выраженной черте человеческого существования, заключающейся в легком дуновении безумия, сопутствующего каждому из нас, ибо каждый из нас понужден столь ярко видеть мир под таким углом зрения, разделить который с нами не дано никому другому, а также в отчаянности желания, с которым мы жаждем, чтобы другие признали – или даже испытали – наше необоримое, наше неизменяемое центральное положение в нашем собственном особенном мире.

В ответ на гибкость и оригинальность, которую здесь демонстрирует Набоков, Охи лишь повторяет термин «нарциссизм» словно мантру. К сожалению, приводит это не к озарению, а к помутнению, ибо термин его смешивает несколько несхожих, диссонирующих понятий: гомосексуализм; эготизм (в смысле безразличия и невнимания к правам и притязаниям других); эготизм в смысле себялюбия; стадию зеркала в лакановском понимании психического развития (идея, вся нищета, бестолочь и фальшь которой столь полно раскрывается Рэймондом Таллисом)7; также перед нами здесь смешение поверхности и глубины. Охи ничего не разъясняет своим рефренным повторением слова, которым я не пользуюсь ни в биографии, ни в статье, слова, которое у Набокова в «Бледном огне» лишь единожды отзывается эхом в слове «нарцисс» в качестве прямой аллюзии – олицетворенной красавцем-мальчиком Гордоном Круммхольцем, который оказывается у бассейна и исчезает в воде, – к Овидиеву мифу.

Едва ли не треть своей статьи Охи отводит весьма бесцельной критике интерпретации, которую я когда-то предложил, но от которой к моменту публикации статьи уже отказался; критикует он, впрочем, и мое новое прочтение. При всей его скупости на отсылки к моему рассмотрению потусторонних элементов, он толкует роль, которую мое новое прочтение отводит духу Шейда в деле формирования Комментария, как карательную8 и столь же назойливо-бесцеремонную по отношению к Кинботовой частной жизни, сколь Кинботово вмешательство было по отношению к нему9.

Ни в коей мере я не стараюсь приписать вмешательству Шейда «карательный пыл»: вмешательство это нежно-воодушевляющее в духе набоковского собственного «мгновенного трепета умиления и благодарности, обращенной, как говорится в американских официальных рекомендациях, to whom it may concern – не знаю, к кому и к чему, – гениальному ли контрапункту человеческой судьбы или благосклонным духам, балующим земного счастливца»10. В моей книге я показываю, что дух Хэйзель сходно побуждает воображение ее отца к сочинению как стихотворения «Природа электричества», так и самой поэмы «Бледный огонь», и что делает она это в знак любви, которую была не способна выразить из-за своей обремененности чувством безвыходности в пределах своего смертного существования, и что по ее же побуждению в воображении Кинбота расцветает фантазия, в которой он может увидеть себя в роли земблянского экс-короля, фантазия, отводящая ему определенное ощущение величия и гордости, льстящих его мегаломании, и дарующая ему ощущение выполненного жизненного предназначения, отсрочивающего его самоубийство хоть на какое-то время. Так поступая, она руководствуется симпатией и заботой, равно как и пониманием столь же безысходного уныния и одиночества, которых ей самой пришлось вкусить сполна при жизни. Точно так же, когда Шейдов дух побуждает Кинбота преобразить Джека Грея в цареубийцу-Градуса, который лишь по венчающей всю его никчемность ошибке убивает Шейда в тот самый час, когда сочинение поэмы подходит к концу, Шейд позволяет своему прежнему соседу найти