«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

самоубийства, тогда заявление Белинды в ключевой момент «Похищения локона» может оказаться по-своему важным. После того как Барон, пленясь красотой Белинды, отстригает один из ее локонов, героиня жалуется:

Oh had I rather un-admir'd remain'd

In some lone Isle, or distant Northern Land;

Where the gilt Chariot never marks the Way,

Where none learn Ombre, none e'er taste Bohea!

(IV, 153–156)

Ах, уж лучше бы мне было остаться нелюбимой

На некоем заброшенном Острове или в далекой Северной Стране;

Где позлащенной Колеснице некуда прокладывать Путь,

Где некому учится Ломберу, некому пригубить Бохи!

К «Ломберу» мы обратимся ниже, но в данный момент мы как читатели «Бледного огня» не можем не заметить, что реплика Белинды несет в себе заключительные слова романа. Zembla, по последней букве английского алфавита, заключает собой Указатель имен. Не может не удивлять, однако, что статья эта не содержит отсылок ни к одному из бесчисленных упоминаний тех фрагментов текста, в которых Кинбот повествует о том, что он мнит своим утерянным королевством: перед нами лишь фраза «Zembla, a distant northern land» (в переводе Веры Набоковой «Ячейка яшмы, Зембля, далекая северная страна»).

Из-за того, что ее красота побудила мужчину на столь негалантный поступок, Белинда желает оказаться без поклонников в некой далекой северной стране. В моем прочтении, будучи совершенно непривлекательной, будучи публично отвергнутой молодым человеком, Хэйзель совершает самоубийство, открывая для себя исполненную красоты жизнь после смерти. Там, в продолжающейся жизни воображения, она вдохновляет Кинбота на идею далекой северной страны, вдохновляя отца, через Кинботово посредство, на создание образа телеэкранной «нимфы», отражающей как нимфу из поэмы Поупа, так и женщину-вампа из поэмы Т. С. Элиота16.

Набоков поступил бы куда естественнее, если бы Указатель имен завершился Пелионом, взгроможденным на Оссу всех до одного упоминаний Зембли, которыми Кинбот насыщает свой Комментарий. Наименование это, однако, неожиданно обрывается на фразе «далекая северная страна». У меня это неизменно вызывало затруднение, хотя изначально я и считал, что деталь эта должна была показать, что Кинбот, добавляя последние штрихи к своему Комментарию, срывается, оказавшись не в силах вынести бремени накопившейся ностальгии – или, точнее сказать, бремени осознания того, что никакого потерянного королевства никогда и не было. (Может сложиться впечатление, что Вера Набокова намекает на такое прочтение в письме Уолтеру Минтону от 4 января 1962 года, указывая, что «последняя строка книги, с ее тающим горизонтом, указанием на непрожитую, прерванную жизнь, без единой отсылки к строке или странице» – ключевая17, равно как и то, что строка эта является своеобразной параллелью тому, как жизнь Гумберта стремится к своему финалу в заключительных строках «Лолиты», – комментатору «Лолиты» Альфреду Аппелю-младшему Набоков объяснял эту деталь так: «я хотел, однако, передать, как сжимается больное сердце повествователя, как зловещий спазм заставляет его сокращать имена и спешить довести свой рассказ до конца, пока еще не слишком поздно»)18.

И все же кажется, что какое-то другое соображение заставило Набокова, несмотря на всю твердость организации Указателя имен, завершить роман тремя словами, которые западают в читательскую память уже одним тем, что они обрываются столь резко, вместо того чтобы выплеснуть на читателя целый ушат ссылок. Читая роман, в котором Поуп играет столь важную роль, мы рано или поздно откроем для себя тот факт, что эти три слова попадают сюда прямиком из «Похищения локона», – так неужели мы не поинтересуемся, для чего Набокову понадобилось завершить роман, подчеркнув аллюзию столь решительно, столь прямолинейно?

На протяжении всей своей ироикомической поэмы Поуп искусно обыгрывает контраст между чудовищностью изнасилования как преступления и сравнительной тривиальностью деяния Барона, отстригающего и похищающего локон Белинды[64]. Белинда, однако, имеет все основания ощущать, что деяние это становится вторжением в ее интимную сферу и актом сексуализированного насилия. Формулировка ее жалобы содержит не осознанное ею указание на это обстоятельство: «Ах, если бы ты, Жестокий, удовольствовался завладением / Власами, не столь открытыми взорам, или любыми другими Власами, кроме этих!» («Oh hadst thou, Cruel! been content to seize / Hairs less in sight, or any Hairs, but these!» (IV, 175–176). Фраза «далекая северная страна», однако, заимствована из более ранней жалобы после «похищения» (англ. rape), и если Набоков выделяет эту фразу столь настойчиво, он не может не приглашать нас задаться вопросом, почему последние слова Кинбота перекликаются с репликой Белинды.

Героиня Поупа желает «остаться нелюбимой… в далекой Северной Стране» после того, как необоримая притягательность ее красоты вынуждает мужчину на акт сексуализированного насилия над ней. То, что Набоков вспоминает именно эти слова в финале романа, не может не добавлять веса всем остальным намекам на то, что в конце концов за этими словами звучит голос трагической героини поэмы Шейда – той, которая сводит счеты с жизнью именно потому, что ее внешность не привлекает к ней молодого человека, а отталкивает его от нее. Если, занимаясь своим туалетом, Белинда любуется собственной красотой, то после того, как Пит Дин отшатывается от нее, Хэйзель знает наверняка, что уже никогда она не сможет взглянуть на себя в своем зеркале.

Хэйзель совершает самоубийство, но открывает для себя новую вселенную за последним пределом. Кинботово отчаяние она преображает в торжество, в «страну отражений» (см. прим. к стр. 894). Там Кинбот может увидеть свои изгнание и отчуждение преображенными в сказание о величии и избавлении. Там Хэйзель может взглянуть на себя прежнюю с новообретенным ощущением красоты и радости, создавая образы как Флёр де Файлер, так и других отвергнутых женщин, помогая отцу вдохновиться этими и другими земблянскими сценами для того, чтобы обратить свою трагедию в величайшее торжество его искусства. Отраженная в зеркале Флёр указывает Шейду путь к обращению личной трагедии дочери в произведение искусства в тот момент, когда описание этого отражения заставляет его вспомнить – или вообразить – телевизионный рекламный ролик, в котором некая нимфа будет заниматься собственным туалетом на фоне лесного пейзажа, иронически перекликаясь с образом Белинды, поклоняющейся своей собственной красоте, занимаясь своим туалетом.

Сейчас Хэйзель может взглянуть на себя в зеркале смерти со спокойной душой, удовольствием и гордостью, недосягаемыми для нее в жизни; глубина этих ощущений противополагается тщеславию Белинды в поэме Поупа. Когда Кинботов текст обрывается фразой из жалобы Белинды, оплакивающей свою утрату, мы должны слышать то, как Кинбот оплакивает исход видения, в котором он был окружен обожанием в далекой северной стране: это Хэйзель вспоминает, как ей недоставало любви в Нью-Уае;