«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

Мой воспитатель, шотландец, называл всякое полуразвалившееся здание «херлиев дом»! Но довольно об этом.

Читатель Джона Шейда может найти в профессорской статье еще некоторые мелочи, относящиеся к его университетским занятиям и средним годам его исключительно небогатой событиями жизни. Статья была бы довольно скучной, не будь она оживлена, если можно так выразиться, некоторыми особыми отличиями. Так, она содержит лишь одно упоминание о шедевре моего друга (аккуратно сложенные стопки которого лежат, пока я это пишу, на солнце, на моем столе, подобные слиткам сказочного металла).

(Прим. к стр. 71.)

Не удивительно, что Кинбот, сидя в своем убежище в обезлюдевшем Сидарне, Ютана, и глядя на «сказочный металл», олицетворяемый стопками карточек рукописи поэмы, может с такой легкостью вообразить Кобальтану в земблянских горах в качестве «taynik (q.v.)», где спрятаны королевские регалии.

«Кобальтана» в земблянских горах также несет в себе звучную перекличку с мотивом, который идентифицируется с цепью ассоциаций Гёте – «Лесной царь» – «излюбленный эльфами ольшаник» (англ. elfinwood) – «карликовый сосняк», столь прочно связанной с пересечением Чарльзом II разделяющего Земблю хребта. Английское слово «kobalt», согласно Третьему изданию Уэбстеровского словаря, происходит от немецкого «Kobold» в значении «cobalt» или «kobold» – это последнее слово словарь толкует как «1: гном, который, особенно в германском фольклоре, живет в подземельях (см. “выглядели как кобальты из какой-то волшебной шахты”, Редьярд Киплинг); 2: шаловливый домовой в германском фольклоре».

Ассоциация «Лесного царя» с «любимым эльфами ольшаником» и «карликовым сосняком» (см. прим. к стр. 149, которое описывает пересечение Чарльзом II горного хребта) повторяется и в Сидарне. Нетерпеливо ожидая на протяжении двух недель поездки на горный курорт, Кинбот позволяет засевшим в его воображении «демонам переполнять через край [его] магическое зеркало (англ. goethic mirror) этими розовыми и лиловатыми утесами» (см. прим. к стр. 287); как отмечает Дэвид Хаан, фраза «goethic mirror» (в переводе Веры Набоковой «магическое зеркало») намекает на Гёте (нем. Goethe) посредством своеобразной ложной этимологии25. Добравшись до Сидарна, Кинбот переживает разочарование, когда понимает, что это место не оправдывает его мечты о нем, но встречает там мальчика, который настоятельно ассоциируется с мотивом Гёте и «Лесного царя» («знаменитое стихотворение Гёте о Лесном царе, седом колдуне в излюбленном эльфами ольшанике, который влюбляется в хрупкого маленького сына запоздалого путника»; см. прим. к стр. 662): «Сидарн снова превратился в город-призрак, и нет летних дураков или шпионов, чтоб глазеть на меня, и мой маленький рыболов в джинсах не стоит больше на своем камне среди ручья, и, может быть, так оно и лучше» (см. прим. к стр. 662); «его бревенчатая хижина в Сидарне и маленький рыболов с медового цвета кожей, голый, если не считать пары рваных джинсов с одной закаченной штаниной, часто угощаемый нугой и орехами, но потом возобновились школьные занятия, или изменилась погода, 609» (см. «Кинбот» в Указателе имен).

Мы должны помнить, однако, что отступление о «Лесном царе» (строка 662 и комментарий к ней) впервые вводится в «Бледный огонь» не Кинботом, а Шейдом и происходит это в следующем контексте:

И когда мы потеряли наше дитя,

Я знал, что не будет ничего: никакой самозваный

Дух не коснется клавиатуры сухого дерева, чтобы

650 Выстукать ее ласкательное имя; никакой призрак Не встанет грациозно, чтобы нас Приветствовать в темном саду, близ карии.

«Ты слышишь этот странный звук?»

«Это ставень на лестнице, мой друг».

«Этот ветер! Не спишь, так зажги и сыграй

Со мною в шахматы. Ладно. Давай».

«Это не ставень. Вот опять. В углу».

«Это усик веточки скребет по стеклу».

«Что там упало, с крыши скатясь?»

660 «Это старуха-зима свалилась в грязь».

«Мой связан конь. Как тут помочь?»

Кто мчится так поздно сквозь ветер и ночь?

Это горе поэта, это – ветер во всю свою мочь,

Мартовский ветер. Это отец и дочь.

Шейд предполагает, что после смерти Хэйзель не появится «никакой самозваный дух». Однако в финале этого фрагмента 26 звучат отголоски и Т.С. Элиота (в БоВН я показываю, что переклички с Элиотом ассоциируются с Хэйзель как при ее жизни, так и после ее смерти 27), и Гёте (также присутствующие в Кинботовой земблянской саге), а рукопись поэмы заносит в «город-призрак», земблянским инвариантом которого становится Кобальтана, поименованная так вослед слову, означающему и «лазурь безоблачного неба», и «домового». Сумма этих отголосков складывается в веское основание считать Шейдово предположение ошибочным.

Синтез: пере-перепрочтение

Гордон: мальчик не отвергнутый

Рассматривая алфавитный паттерн – или такие детали, как слово «catkin» («летунок» [«соцветие-сережка»]), имя Сильвия О'Доннель или топоним Кобальтана, – мы уже зашли на территорию, занимаемую темой Хэйзель на «тезисной» и «антитезисной» стадиях прочтения романа, чего в БоВН я намеренно избегал до достижения «синтетической» стадии в Части третьей исследования. Сейчас я хотел бы завершить этот разговор обращением к новым элементам строго «синтетического» прочтения, исследовав указания на загробное присутствие Хэйзель и ее отца в сцене, которая всегда меня привлекала, но которую я никогда не идентифицировал в качестве составляющей моей аргументации.

Сцена с Гордоном в Лэ опять оказалась в центре моего внимания благодаря ворчливому критическому отзыву Кевина Охи в «Набоков стадиз», в котором он обвинил Набокова и меня в том, что ему показалось отрицательным отношением к нарциссизму как в «Бледном огне», так и в моей трактовке романа28. Отвечая Охи по настоятельной просьбе редактора «Набоков стадиз», я отметил, что никогда не пользовался ни словом, ни понятием «нарциссизм» в интерпретации «Бледного огня» и что Набоков употребил его лишь единожды в описании Гордона29. (Сам Охи, несмотря на все свои утомительно-настойчивые повторения слова «Нарцисс», по всей видимости, не заметил, что Набоков действительно воспользовался этим словом в «Бледном огне».) Стоило мне только подумать о Гордоне как о Нарциссе, вглядывающемся в собственное отражение, растворяющемся в нем, вся эта сцена заиграла в моем сознании новым красками.

Меня удивляло, что разделом, который вызвал наибольшее сопротивление во всех отзывах на БоВН, стала не Глава 9, где я представил прочтение, согласно которому тень Хэйзель принимает активное участие в романе, но следующая, десятая глава («Отвергнутая женщина»)30. В ней, на основе представленных в Главе 7 доказательств, указывающих на то, что Кинботова земблянская фантазия развилась из переживаемой Боткиным боли изгнания только после того, как он въехал в дом семьи Гольдсворт, я предположил, что дух Хэйзель вдохновил