«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

(Прим. к стр. 80.)34

Как и исчезающая в водном отражении Флёр, Гордон тоже исчезает в воде, погружаясь в свое подразумеваемое отражение: глядя на Лэвендерову виллу, Градус «мог с некоторой помощью лучше осведомленных лиц разглядеть кусочек газона и часть бассейна и даже различить пару сандалий на его мраморном краю – все, что оставалось от Нарцисса» (см. прим. к стр. 408).

Королева Диза последняя и самая трагическая из отвергнутых земблянских женщин. Гордон связан с ней уже одним тем, что предоставляет Градусу информацию, необходимую для того, чтобы найти пристанище экс-короля, сообщая представителю Теней следующее: «Я думаю, он направился на Côte d'Azur, но я не уверен. Мой дорогой Гордон солгал, что с его стороны было очень мило. Он совершенно точно знал, что его высокого друга уже не было в Европе; но дорогому Гордону не следовало упоминать о Ривьере, что было правдой и что заставило Градуса, который знал, что у королевы Дизы там палаццо, мысленно хлопнуть себя по лбу» (см. прим. к стр. 408). Год тому назад король, после столь приятной и мужчине, и мальчику встречи в Швейцарии, действительно проследовал к своей последней встрече с королевой Дизой на Лазурном берегу, встрече, исполненной столькими неприятными последствиями и для короля, и для королевы. Связывает Гордона с Дизой и другое обстоятельство: Гордон доминирует в сцене на Вилле Либитина, названной так в честь «римской богини трупов и могил» (см. прим. к стр. 408), в то время как Диза доминирует в сцене на Вилле Диза, названной так едва ли не в честь Дита (лат. Dis), римского бога преисподней.

Вдобавок к поразительным параллелям между Флёр, Гарх и Дизой, с одной стороны, и Гордоном – с другой, обнаруживаем мы и странные, неожиданные сближения между Хэйзель и Гордоном (см. прим. к стр. 490). Ступив в озерную топь там, где конькобежцы в морозную погоду пересекают лед «от Экса до Уая» (англ. from Exe to Wye), Хэйзель исчезает навсегда. В воде в местечке Лэ (англ. Lex) навсегда исчезает и Гордон. Хэйзель топится, будучи не в силах взглянуть на себя в зеркало еще раз. Гордон-Нарцисс выставляет свою наготу напоказ и соскальзывает в воду бассейна, потому что обожает собственное отражение, подсказывает эта аллюзия.

Гордон – «сын знаменитой сестры Джозефа Лэвендера Эльвины Круммхольц», которая, несмотря на всю свою знаменитость (надо полагать, здесь мы имеем дело с отражением Элвиса Пресли, находившегося на пике своей славы во время написания «Бледного огня»), появляется только здесь, в этой фразе из Указателя имен. Вполне может быть, что имя Эльвины несет в себе эхо имени Альфины Гольдсворт, еще одного периферийного персонажа, служащего звеном в алфавитном паттерне альфа-омега / A – Z / доминирует в описании «в моем конце мое начало» – паттерне, ассоциирующемся с Хэйзель (см. раздел «Зеркальные слова» Главы 10 и выводы Главы 12 БоВН; обратим внимание и на то, что имя и фамилия матери Гордона – Elvina Krummholz – кончаются на «а» и «z»). Имя «Эльвина Круммхольц» усиливает перекличку с «эльфийский» и «эльфийское дерево» (англ. elfinwood), опять-таки указывая, таким образом, на «Лесного царя» Гёте и намекая на педофилию, ассоциируемую с Гордоном. Здесь мы не можем не вспомнить, что Шейдовы собственные строки «кто мчится так поздно сквозь ветер и ночь? […] Это отец и дочь» (англ. It is the father with his child) вдохновляются ощущением, которое на данный момент представляется ошибочным, – ощущением, диктующим строки, согласно которым «не будет ничего: никакой самозваный / дух не коснется клавиатуры сухого дерева, чтобы / выстукать ее ласкательное имя; никакой призрак / не встанет».

Гордон: синхронизация

Однако, если нити ассоциативных связей протягиваются от Хэйзель и паттерна отвергнутых земблянских женщин к вызывающему омерзение у Градуса Гордону, то гипотеза, сформулированная мной в БоВН (Глава 13), состоит в том, что сюжетная линия Градуса в романе выглядит так, как если бы она была вдохновлена не кем иным, как тенью Джона Шейда. Обстоятельства приближения Градуса к Нью-Уаю не могут начать формироваться в Кинботовом воображении до убийства Шейда Джейком Греем; тот искусный и богатый контрапункт, с которым приближение Градуса согласуется с сочинением поэмы в Комментарии, несет на себе все приметы вербального и структурного контрапункта, характеризующего поэтический стиль Шейда.

Действительно, мы обладаем вескими доказательствами того, что Шейд оставляет свою подпись под сценой с Гордоном – как если бы именно его вдохновение столь остроумно обогатило созданный Хэйзель паттерн «отвергнутых женщин» добавлением этой сцены, показав единственного партнера, которого король не отвергает на траектории своего продвижения от Зембли к Аппалачии, исключительно через Градусово отвращение, внушаемое ему этим фавненком.

Кинбот хвастается собственным мастерством контрапункта, согласующего Градусово приближение и Шейдово сочинение поэмы («мы будем постоянно сопровождать Градуса в мыслях, пока он совершает путь из далекой Зембли в зеленую Аппалачию, на протяжении всей поэмы следуя путем ее ритма, проезжая мимо на рифме […] и засыпая, когда поэт откладывает на ночь свое перо», см. 17/29), но в примечании, предшествующем сцене с Гордоном, он снисходительно обращает внимание на контрапункт, с помощью которого Шейд согласует события последней ночи Хэйзель с тревожным родительским ожиданием ее возвращения со свидания («все это представляется мне слишком искусственным и растянутым, особенно потому, что прием синхронизации уже насмерть заезжен Флобером и Джойсом. В прочих отношениях разработка темы прелестна», см. прим. к стр. 403–404).

Однако следующее примечание – сцена с Гордоном в Лэ – тут же открывается собственным Кинботовым, куда менее оправданным, контрапунктом:

строка 408: Мужская рука

10 июля, в день, когда Джон Шейд это написал, – а возможно, и в ту самую минуту, когда он начал свою третью картотечную карточку – строками 406–416, – Градус ехал в наемном автомобиле из Женевы в Лэ, где, как ему было известно, Одон отдыхал…

Закрывается это примечание прощальным взглядом на Лэ: «издалека снизу доносилось лязганье и позвякивание работающих каменщиков, и внезапно поезд прошел через сады […] и Джон Шейд взял новую карточку». Синхронизация Шейдом описания последней ночи Хэйзель со своим и Сибиллы тревожным ожиданием ее возвращения перемежается как со скупостью деталей, описывающих неотвратимую судьбу Хэйзель, так и с банальностью – банальностью, ретроспективно окрашенной в зловещие тона, – вечернего просмотра телевизора. С другой стороны, несмотря на то, что Кинбот только что упрекнул Шейда за натужность, излишнюю протяженность и вторичность работы с контрапунктом, Кинбот тут же подчеркивает собственное контрапунктное согласование описания работы Шейда над поэмой и визита Градуса в Лэ, делая это без какой-либо нужды в столь точной синхронизации («а