«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

Кинбот закрывает это примечание еще одним броским примером синхронизации: Градус —

вернулся к машине и поехал дальше вверх по склону. С этой же излучины дороги, в туманный и лучезарный сентябрьский день с диагональю первой серебряной нити между двух балясин, король смотрел на искристую зыбь Женевского озера и заметил ее антифонный отклик: поблескивание фольговых полос для отпугивания птиц в виноградниках на склоне холма. Стоя здесь и угрюмо глядя на красные черепицы крыши Лэвендеровой виллы, уютно примостившейся под защитой деревьев, Градус мог с некоторой помощью лучше осведомленных лиц разглядеть кусочек газона и часть бассейна и даже различить пару сандалий на его мраморном краю – все, что оставалось от Нарцисса. Думается, что он рассуждал, не следует ли ему немного задержаться в окрестностях, чтобы удостовериться, что его не надули. Издалека снизу доносилось лязганье и позвякивание работающих каменщиков, и внезапно поезд прошел через сады, и геральдическая бабочка volant en arrière, с червонной перевязью на черном, перелетела через каменный парапет, и Джон Шейд взял новую карточку (408/234–235).

С нескрываемым самоудовлетворением Кинбот живописует вид, который он помнит в столь ярких красках и в живописности которого, как ему представляется, Градус едва ли в состоянии дать себе отчет. К этой картине он решает добавить последнюю деталь – бабочку Vanessa atalanta, «одну из немногих бабочек, случайно [ему] известных» (см. прим. к стр. 270)36, – и делает он это по собственным, личным, причинам. Гордон только что выдал Градусу информацию, согласно которой король с виллы отправился на Лазурный берег, то есть к королеве Дизе, герцогине Больстонской. Зембляне, как Кинбот отмечает ранее, называют бабочку Vanessa atalanta «harvalda (геральдическая), возможно, потому, что ее определенное изображение имеется в гербе герцогов Больстонских» (англ. Dukes of Payne; см. прим. к стр. 270). В сцене, живописность которой, Кинбот подчеркивает, Градус едва ли замечает, Кинбот упоминает бабочку Vanessa, дабы подготовить почву для своего следующего примечания на земблянскую тему – примечания к стр. 433–434, которое расскажет о встрече короля с его печальной королевой и о «боли и стоне» (ср. «Payne» и «pain»), которые причиняют ей ее любовь к королю; далее другое примечание покажет Градуса летящим на Лазурный берег собственной персоной, где Вилла Диза будет перевернута вверх дном, чтобы найти письмо, на котором указан нью-уайский адрес «Карла Кс. Кингбота» (англ. Charles X. Kingbot), эта находка, в свою очередь, приведет в еще более позднем примечании к бабочке Vanessa atalanta, порхающей вокруг Шейда, когда он переходит улицу по направлению к этому самому адресу в тот самый момент, когда Градус убивает его.

В нашем сознании, однако, заключительные строки этого абзаца перекликаются и с заключительными фрагментами Шейдова «Бледного огня». В строке 991 Шейд слышит звуки «зиньк, звяк» перед тем, как в его поле зрения появляется «темная ванесса с алой перевязью»; в этом абзаце «лязганье и позвякивание» работы каменщиков предшествуют появлению «геральдической бабочки volant en arrière, с червонной перевязью на черном». Кинбот, иными словами, прежде всего думает о своей (королевской, градусовской) повествовательной теме, но в то же самое время вводит в текст росчерк, который напоминает финал Шейдовой поэмы за мгновение до того, как Кинбот подчеркивает свое беспримерно-мастерское владение приемом синхронизации, согласующим повествовательные линии Градуса и Шейда с помощью фразы «и Джон Шейд взял новую карточку». Однако сейчас у нас появляются весьма веские основания, чтобы увидеть здесь, в финале эпизода в Лэ, то, как свою подпись под этой картиной ставит Хэйзель, подобно тому как призрачные сестры Вэйн добавляют свои подписи к полотну их рассказа; здесь мы узнаем ту Хэйзель, которая вызвала к жизни паттерн отвергнутых женщин, пиком которому служит трогательное изображение Дизы, чьей геральдической эмблемой служит бабочка Vanessa и чьи боль и стон отвергнутой королем женщины будут довлеть над следующим земблянским примечанием.

Подспудно заключительный абзац повествующего о Гордоне примечания вызывает в памяти как зачин, так и концовку поэмы «Бледный огонь». Во вступительных строках поэмы Шейд воображает себя свиристелем, разбивающимся о «ложную лазурь» оконного стекла и продолжающим жить и лететь «в отраженном небе». Здесь, в конце примечания к строке 408, Градус смотрит на Лэвендерову виллу сверху вниз и видит часть бассейна и «пару сандалий на его мраморном краю – все, что оставалось от Нарцисса». Гордон исчез в собственное отражение, в яркую голубизну бассейна – здесь мы имеем дело с хитро-игривым эхом вступительного образа поэмы.

Существование этой связки подчеркивается и по-другому: мать Гордона зовут Эльвина Круммхольц, и ее имя перекликается с именем земблянского короля Альфина, чье имя, в свою очередь, происходит от имени Альфины Гольдсворт. Если, как я на то указываю в БоВН, Альфин (англ. Аlphin), Бленда (англ. Blenda), Чарльз (англ. Charles) и Диза (англ. Disa) земблянские суть причудливые кинботианские преображения Альфины (англ. Alphina, ср. рус. Альфина), Беатрис (англ. Beatrice, ср. рус. Бетти), Кандиды (англ. Candida, ср. рус. Викки) и Ди (англ. Dee, ср. рус. Грейс) Гольдсворт, входящие в фантазию Кинбота по воле Хэйзель, тогда самая ранняя из земблянских сцен – сцена, в которой король Альфин разбивается на самолете, врезаясь в стену здания, в пересказе Кинбота Шейду, – помогает поэту вдохновиться образом свиристеля, разбивающегося о его окно37. Имя матери Гордона указывает на начала – в особенности на начало поэмы «Бледный огонь», – многократно закодированные в именах Альфина и Альфин.

С помощью «ombrioles», с помощью Виллы Либитина (этакого виртуального Дома Теней), с помощью называния собственного имени в начале и в конце этого примечания, равно как и с помощью переклички с зачином и концовкой поэмы «Бледный огонь», Шейд ставит свою подпись под изображением сцены с Гордоном в Лэ. И если мы соглашаемся, что Хэйзель создает Флёр и Дизу как перевернутые зеркальные отражения самой себя, Гордон вполне может быть истолкован как Шейдова попытка изобразить прямую противоположность себе в детстве: Гордон «стройный, но крепкий… прелестный… грациозный» мальчик, который ассоциируется со спортом («черные плавки», «белые теннисные шорты»), в то время как Шейд-мальчик «иссеченный ветвями, / подкарауленный подножкой пня / хромой и толстый астматик», который «никогда не бил мячом об землю на бегу и никогда не заносил биты» (см. стр. 128–130).

Надо признать, что на этом этапе Шейдов почерк очень трудно отличить от почерка его дочери, поскольку к этому моменту Хэйзель уже подсказала так много как Кинботу, так и своему отцу через посредство Кинбота. Шейд и его дочь продолжают и совершенствуют паттерн отвергнутой женщины в самой неожиданной из его форм, в образе юнца, которого