«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

В БоВН я намеренно избегаю формулировок «синтетического» решения центральных проблем романа до того, как читатель дойдет до Части третьей. Сейчас, однако, я буду исходить из того, что читатели знакомы со всей аргументацией целиком и знают предлагаемое мной прочтение, а именно: 1) что Хэйзель переживает свою смерть; 2) что ее дух вознаграждает «Кинбота» (по всей видимости, некоего русского по фамилии Боткин) за изгнание и преследования, вдохновляя его на создание фантастической Зембли; 3) что делает она это так, что назойливые Кинботовы рассказы воодушевляют воображение Шейда на создание произведения о его собственном прошлом, включая потерю дочери, и 4) что за гранью смерти Хэйзель воссоединяется с отцом, который помогает ей вдохновить трансформацию Джека Грея в Якоба Градуса в Кинботовом воображении, дав, таким образом, Кинботу предлог для написания комментария к поэме «Бледный огонь».

Критика, которой было встречено мое прочтение, была направлена не столько на представленные мной доказательства в его пользу, сколько на авторский замысел, подразумеваемый таким прочтением. Представление о жизни, в которой смерть может быть в какой-то степени трансцендентально преодолена так, как мое прочтение это предполагает, некоторым читателям показалось сентиментальным. Допустим, что это так, хотя и не более чем незабываемые видения загробной жизни, знакомые нам по памятникам многих мировых культур. В отличие от приверженцев традиционных или альтернативных религий, Набоков чтит налагаемые смертью ограничения на какое-либо знание о том, что лежит за ее гранью, разворачивая перед читателем лишь одно образное воплощение возможного сценария, а никак не канон, в который надлежит верить. Я лично не считаю жизнь после смерти вероятной ни по сценарию «Бледного огня», ни по какому-либо другому, но это мое мнение не перевешивает доказательств в пользу того, что Набоков в «Бледном огне» подразумевает существование мира теней.

Доказательства эти неоспоримы. В романе, названном «Бледный огонь», человек с необычной, пусть и неброской фамилией Шейд (англ. shade – тень) сочиняет поэму, названную «Бледный огонь» и повествующую о его неудавшейся попытке разглядеть нечто определенное за гранью смерти и выразить свою уверенность в том, что его мертвая дочь «где-то жива». Сосед Шейда забирает рукопись поэмы в некий «город-призрак» (см. прим. к с. 609–614), чтобы написать к поэме комментарий, в котором мертвая дочь автора наиболее подробно показана в эпизоде с «Зачарованным амбаром». Эпизод этот включает появление бледного света в качестве послания от умершей представительницы семейства Шейдов – послание, которое имеем возможность расшифровать мы, но не смертные персонажи романа10. Нечто странное здесь действительно происходит.

Ванесса: сестры Вэйн

Самое интересное из появившихся на свет новых доказательств подтверждает мою центральную гипотезу. В дискуссии на книжном форуме «Нью-Йорк таймс» Дэвид Хаан (никнейм «nnyhav») предполагает (см. сообщение № 3619 от 5 июля 2000), что имя Vanessa «указывает на “Сестер Вэйн”». Он прав.

Одним из ключевых компонентов развернутого в БоВН тезиса было то, что непривлекательная Хэйзель, которая походит на своего внешне неприглядного отца, а не на красавицу-мать, так и не расцветает, достигнув подросткового возраста; по мере взросления проблема ее внешности лишь обостряется:

Еще одна зима была выскреблена, вычерпана до конца.

Весенние белянки появились в мае в наших лесах.

Лето было выкошено механическими косилками, и осень сожжена.

Увы, гадкий лебеденок так и не превратился

В многоцветную лесную утку. И опять твой голос:

320 «Но это предрассудок! Будь доволен,

Что она невинна. Зачем преувеличивать

Физическую сторону? Ей нравится быть чучелом.

Девственницы писали блистательные книги.

Иметь роман – это не все в жизни. Красота

Не столь необходима!» А старый Пан

По-прежнему взывал со всех цветных холмов,

И по-прежнему не умолкали демоны нашей жалости:

Ничьи губы не разделят помады на ее папиросе…

Кинбот приходит нам на помощь, объясняя, как Шейд ставит с ног на голову сказку о «гадком утенке» (см. прим. к с. 319), подразумевая, что сложная темная расцветка лесной каролинской утки куда более роскошна, чем лебединая. Хэйзель ассоциируется здесь не только с гадким лебеденком, но и с невзрачной бабочкой-белянкой Toothwort White (лат. Pieris virginiensis – обратим внимание на слово «virgin» – «девственница» – в этом наименовании)11, контрастирующими с обликом ее матери, которая неоднократно ассоциируется с роскошной бабочкой-адмиралом Vanessa atalanta. В Главе 9 БоВН я предлагаю прочтение, согласно которому Хэйзель выживает после смерти и преображается; что она, так сказать, обретает красоту своей матери; что лебеденок превращается в богато расцвеченную лесную утку; что бабочка-белянка не просто превращается в бабочку-адмирала, но и в определенный момент одушевляет ту самую бабочку Vanessa, которую Шейд вводит в концовку «Бледного огня» и которая мгновения спустя, когда он умирает, приветствует его резвым полетом, столь памятно описанным Кинботом в примечании к строкам 993–995.

Не забудем, что «Сестры Вэйн» впервые появились в журнале «Хадсон ревью» (Hudson Review) в 1958–1959 годах, а затем, когда они были перепечатаны в журнале «Энкаунтер» (Encounter) в 1959 году, через два года после того, как Набоков принялся за первоначальную версию «Бледного огня», и годом раньше того, как он приступил к окончательной версии романа, рассказ сопровождало приглашение автора решить его загадку и обещание награды первому разгадчику; в следующем номере журнала разгадчики были объявлены и разгадка объяснена самим Набоковым. Указав на скрытый в последнем абзаце рассказа акростих (англ. ICICLES BY CYNTHIA, METER FROM ME, SYBIL, ср. перевод Геннадия Барабтарло: СОСУЛЬКИ ОТ ЦИНТИИ, А СЧЕТЧИК ОТ МЕНЯ, СИВИЛЛА), он добавил:

Смысл в том, что призрачная Цинтия, которой как художнице так хорошо удавалось живописать мороз и оттепель (см. с. 6, конец раздела 3), даровала первые искристые сосульки, увиденные повествователем на первой странице рассказа, незадолго до того, как он узнал, что Цинтия умерла. Немного позднее в тот же самый воскресный день он замечает странную рдяную тень, отброшенную на снег парковочным счетчиком; эта тень дарована мертвой Сивиллой.

Если только акростих этот не результат такого же совпадения, что и появление слова АТОМ в шекспировском сонете (с. 9), Цинтия доказывает правоту собственной теории (см. описание на с. 6). Трудность моей задачи заключалась в том, что я должен был пронести мой акростих контрабандой, не дав повествователю догадаться ни о наличии акростиха в рассказе, ни о том, что на написание этого самого акростиха его вдохновляют призраки12.

Совпадение работы Набокова над «Бледным огнем» с периодом, когда «Энкаунтер» был самым читаемым интеллектуальным