12 комплексов Геракла: Как мифология помогает нам выбраться из Авгиевых конюшен и добыть золотые яблоки в саду Гесперид - Ариана Билеран

Наконец, наиболее интересным, пожалуй, является труд Поля-Клода Ракамье, который противопоставляет мир инцестуального (смешение поколений, риск инцестуозных действий, перверсии) миру Эдипа. Этот мир инцестуального он называет ант-эдиповым. Именно с таким миром сталкивается Эдип в мифе: нарушение запретов на убийство и инцест. Разрешенный эдипов комплекс в его терминологии называется «Эдип», а неразрешенный – «ант-Эдип»[27].

Теперь давайте погрузимся в миф[28] и попытаемся извлечь из него уроки.

Рождение Эдипа было омрачено проклятием. Согласно Софоклу, прорицатель Тиресий предсказал, что ребенок, которого носила Иокаста, убьет своего отца. По наиболее известной версии[29], Лаий, чтобы избежать исполнения пророчества, оставил младенца (которому было всего три дня) на горе Киферон близ Фив, связав ему ноги и проколов лодыжки. Из-за отека, вызванного этими ранами, ребенок и получил имя Эдип, что означает «опухшая нога». По Софоклу, слуга Лаия, которому царь поручил убить ребенка, сам передал его чужеземному пастуху.

Все детство и юность Эдип провел при дворе Полиба, считая себя его сыном. Достигнув зрелости, он покинул приемных родителей и отправился к Дельфийскому оракулу, где получил предсказание, что убьет своего отца и женится на своей матери. Эдип, искренне считавший себя сыном Полиба, решился на добровольное изгнание. Он направился в Фивы и по дороге – вероятно, на перепутье Мегаса – встретил Лаия. Путь был зажат между скалами. Глашатай Лаия, Полифонт, приказал Эдипу уступить дорогу царю. Эдип медлил, и тогда Полифонт заколол одного из его коней. Взбешенный Эдип убил и Полифонта, и Лаия. Так, сам того не зная, он исполнил пророчество.

Затем он бежал в Фивы, где встретил Сфинкс[30] – чудище с женским лицом, туловищем льва и крыльями как у хищных птиц. Она была послана Герой, чтобы покарать Фивы за преступление Лаия, обесчестившего сына Пелопа, Хрисиппа. Обосновавшись на горе к западу от Фив, в непосредственной близости от города, она принялась опустошать страну, пожирая людей, которые не могли разгадать ее загадки. У Эдипа Сфинкс спросила: «Кто ходит утром на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех – и, вопреки общему правилу, слабее всего, когда у него больше всего ног?» По другим версиям, загадка была такой: «Мы две сестры – одна рождает другую, а та, в свою очередь, рождает первую. Кто мы?»

Ответ на первую загадку – «человек», потому что в детстве он ползает на четвереньках, затем ходит на двух ногах, а в старости опирается на посох. Ответ на вторую – «день и ночь» (слово «день» в древнегреческом языке женского рода, поэтому день считался «сестрой» ночи). Согласно легенде, фиванцы ежедневно собирались на городской площади, чтобы разгадать загадку, но так и не смогли этого сделать. И каждый день Сфинкс пожирала одного из жителей. Эдип же мгновенно нашел правильные ответы. Не исполнившая своего предназначения Сфинкс бросилась со скалы в море.

Избавив фиванцев от чудовища, Эдип снискал всеобщее расположение. В знак благодарности фиванцы отдали ему в жены вдову Лаия и сделали своим царем. Постепенно начала раскрываться тайна рождения Эдипа. В Фивах свирепствовала чума, и Эдип послал Креонта, брата Иокасты, задать Дельфийскому оракулу вопрос о причине этого бедствия. Ответ, принесенный Креонтом, гласил, что мор прекратится, когда будет отомщена смерть Лаия: «Заразу града, вскормленную соком земли фиванской, истребить, не дав ей разрастись неисцелимой язвой. […] Изгнанием, иль кровью кровь смывая, – ту кровь, что град обуревает наш»[31].

Тогда Эдип произнес проклятие: «А сам себя от язвы ограждаю: тот враг, что Лаия убил, и мне той самой смертью, мнится, угрожает». В попытке установить личность преступника Эдип обратился к незрячему прорицателю Тиресию. Тиресий пытался уклониться от ответа, и Эдип вообразил, будто убийцами были сами Тиресий и Креонт. Тиресий указал Эдипу на его слепоту: «Мое упорство ты хулишь. Но ближе к тебе твое: его ты не приметил?» Эдип, отказываясь признать правду, обвинил Тиресия в преступлении, что в свою очередь вызвало гнев прорицателя, который открыл ему, кто был истинным убийцей Лаия: «Земли родной лихая скверна – ты! […] Меня спасет живая правды сила. […] В общенье гнусном с кровию родной живешь ты, сам грехов своих не чуя!»

Эдип пригрозил Тиресию, на что тот ответил: «Ты слепотою попрекнул меня! О да, ты зряч – и зол своих не видишь, ни где живешь, ни с кем живешь – не чуешь! Ты знаешь ли родителей своих? […] Внемли: тот муж, которого ты ищешь с угрозой кары, Лаия убийца – он здесь! […]

На слепоту взор ясный променяв,

На нищенство – державное раздолье,

Изгнанником уйдет он на чужбину,

Испытывая посохом свой путь.

Узнает он, что он своим исчадьям —

Отец и брат, родительнице – вместе —

И сын и муж, отцу же своему —

Соложник и убийца. Вот ответ мой!

Теперь иди и взвесь его, и если

Хоть каплю лжи ты в нем найдешь – в вещаньях

Считай меня невеждой навсегда!

Иокаста усомнилась в словах Тиресия. В доказательство она привела пророчество, когда-то произнесенное о ее с Лаием сыне, которого царь бросил умирать, опасаясь принять смерть от его руки. Ведь в итоге Лаия убили разбойники! Встревоженный Эдип попросил Иокасту как можно подробнее описать место убийства и самого Лаия. Затем последовало еще одно откровение – коринфский вестник, прибывший сообщить Эдипу о смерти Полиба, сообщил, что Эдип был найденышем, а не родным сыном Полиба. Эдип велел вызвать из деревни одного из слуг, сопровождавших Лаия, который был свидетелем убийства. Этот слуга оказался тем самым пастухом, что когда-то по приказу Лаия оставил маленького Эдипа в горах. Так трагедия сплелась в единую картину. Эдип признал вину и произнес анафему самому себе:

Нет мне у вас ни крова, ни привета,

Вы гнать меня повинны все, повсюду,

И граждане, и пришлые. И сам я

Проклятье это на себя изрек!

Иокаста поняла, что ее собственный сын убил своего отца и что она сама совершила с ним инцест. Она бросилась во внутренние покои дворца и покончила с собой. Эдип видит повесившуюся Иокасту, «срывает пряжку золотую, что на плече ей стягивала ризу», поднимает ее и вонзает себе в глаза. И заключает: «Зол моих из смертных, опричь меня, не вынесет никто».