Хорошая? Плохая? Живая! Мама - Лара И. Покровская

Глава 4

Одна на стороне ребёнка

Январь 2010, больница.

– Можно мне уже домой?

– Пока нет. Нам с вами нужно сначала до двадцати восьми недель доносить, потом до тридцати двух.

– До каких тридцати двух?! До тридцати семи!

– Ну-у, вам бы хотя бы тридцать две.

– Тридцать семь. Будет тридцать семь. Я просто знаю.

– Ну-ну.

* * *

За день до трицати семи недель отошли воды.

Выдохнуть. Настроиться. Не раскручивать свою тревогу. Не нагнетать. Уже ничего не изменить – процесс запущен. И будет снова кесарево. Чёрт, лишь бы в этот раз подействовала эпидуралка!

Так, не паниковать. Всё будет хорошо. Мне уже не двадцать восемь. Мне тридцать семь. Между родами восемь с половиной лет. Я изменилась за это время, стала взрослее. Во всех смыслах взрослее. Я справлюсь, что бы ни происходило.

Что сейчас важно? Поддерживать себя. Заботиться о себе. Не дать врачам и медсёстрам относиться к себе как к мясу. Заставить видеть во мне человека, заставить себя услышать. А для этого – предъявляться. Контактировать. Задавать вопросы, разговаривать, просить о помощи.

Куда вы меня сейчас везёте? Что будет потом? Когда я смогу позвонить мужу? Когда переведут в послеродовое? Когда начнётся операция? Организовать диалог. Не дать себя не замечать. Спрашивать имя-отчество у каждого врача и медсестры, которые что-то для меня делают.

Бесконечно длящаяся операция. Сколько я уже здесь? Не знаю. Не понимаю. Пересохшие губы, напрочь заложенный нос (окна закрыты – на улице минус двадцать, отопление шпарит вовсю). Язык еле ворочается. «Мне плохо… пить…» Спасибо медсёстрам, которые всю операцию держали у лица кислородную маску и смачивали мне губы влажной марлечкой, протирали, капали редкие капельки воды. Слеза по щеке – просто оттого, что меня видят. Просто потому, что знаю, как бывает иначе.

Что-то на операции пошло не так, и она затянулась, длилась час. Но я просто жила в этом. Не рассуждала о несправедливости мироустройства, не жалела бедную-несчастную себя. Просто принимала происходящее как факт, подстраивалась, проживала как могла. Справлялась.

– Что вы мне колете?

– Не беспокойтесь. Это чтобы вы немножко поспали. Устали уже.

Но мне кажется, что я не сплю. Совсем. Невзирая на укол.

– Мамочка, девочка у вас. 2910, 48 см. Здоровенькая, всё в порядке.

– А цвет почему такой?!

– А чем вас цвет не устраивает?

– Так серая она какая-то… Разве таким должен быть ребёнок?

– Да где ж серая? Розовенькая, как положено.

Когда вынули Сашку, я ничего не соображала. Из-за невозможности нормально дышать в голове было помутнение, и взгляд не фокусировался на столе, где обрабатывали дочь. Врачи тщетно пытались привлечь моё внимание к происходящему с ребёнком – я не могла собрать глаза в кучку. Видела расплывчато, что ребёнок весь в серой смазке (что меня очень испугало), слышала её крик (что порадовало). Когда дочку обработали, то запеленали до головы и поднесли ко мне. А я не знала, что мне с ней делать: ведь я на операционном столе, руки «распяты» по сторонам, одна – с капельницей, другая – с датчиками. Ни к груди приложить, ни потрогать-погладить.

– Значит всё в порядке? Точно? С ней всё нормально? (Господи, ну пожалуйста!..)

– Ну конечно, в порядке! Успокойтесь. Поцелуйте вот…

– Ой, глаза-то ЧЁРНЫЕ! И волосы ЧЁРНЫЕ! (Странно… В кого?!)

– А вам какие надо?

– Да мне без разницы. Лишь бы здоровая! (Ну чёрные так чёрные, подумаешь…)

– Вот это правильно!

– Эй, а куда это вы её уносите?! (Куда понесли?! Не отдам! Моё!)

– В детское.

Но ребёнка нельзя разлучать с мамой! Нельзя! Неужели вы не знаете?!

Спокойно. Я ничего не могу с этим сделать. Сейчас – точно нет. Меня должны зашить. Потом какое-то время проведу в реанимации, будут наблюдать. Потом отправят в послеродовое отделение. Вот там я смогу выяснить, как забрать Сашу.

Но как же можно вот так уносить ребёнка?? Это плохо. Ребёнку плохо без мамы!

Я должна была сделать так, чтобы нас не разлучали. Я должна была – и не смогла… Я должна была помешать, объяснить! Должна была потребовать. Я должна была делать что угодно, чтобы мою дочку не разлучили со мной!

Стоп. Есть идеи, что и как я могу сделать, чтобы заполучить Сашу сейчас? Нет. Могу я заботиться о ней прямо сейчас, в моём нынешнем состоянии? Нет.

Но непоправимый вред для отношений! Ребёнок страдает!

Стоп. Не накручивать себя. Саше нужна уравновешенная мама. Здоровая. Устойчивая. А последствия раздельного нахождения в роддоме буду разгребать потом. Главное – у меня теперь есть дочь. А у неё теперь есть я.

* * *

Почему физическое разделение с мамой так остро воспринимается детьми? Почему детей не успокаивают наши заверения в любви, объяснения, что «утром ты снова увидишь маму» или что «я приду через час»? Всё потому, что чем младше ребёнок, тем менее глубока привязанность. При благоприятных условиях привязанность постепенно углубляется год за годом всё дошкольное детство. На шестом (максимально глубоком) уровне привязанности разлука переживается проще, но до трёх лет у ребёнка могут быть развиты лишь первые три.

Первый уровень привязанности – физический – работает с самого рождения ребёнка. На этом уровне малышу очень важно именно физически ощущать, видеть, слышать, осязать присутствие взрослого, к которому он привязан. Поэтому бодрствовать в слинге или на ручках, спать рядом с мамой (а у очень чувствительных детей – на маме), чувствовать мамины руки, слышать голос, видеть улыбку – самые частые и самые важные для ребёнка способы чувствовать мамино присутствие в его жизни, мамину любовь. Просто потому, что никакой другой язык любви малышу ещё не понятен.

Вроде бы всё просто. Но вспомним, как мы росли. Нет, не в ужасах войны. И не в поле даже нас рожали. Однако в роддоме сразу уносили в детское отделение, маме выдавали раза три в сутки для покормить, не особо церемонясь, в общем-то, ни с нами, ни с нашими мамами. Потом ясли (меня, к примеру, отдали в ясли в один год семь месяцев), детсад. Какое там мамино присутствие?

Да и укладывать ребёнка спать рядом с собой совсем не было принято. Отдельная кроватка, чаще всего поплачешь и уснёшь. И не потому, что мамы такие изверги. А просто вот так считалось правильным, вариантов не было. Это и было счастливым послевоенным детством, ведь и покушать было что, и одеться во что. Росли в мире – это