300 дней взаймы. Часть 2 - Алексей Хренов

шевелились люди, коммандер авиации опустил бинокль, а в кильватерной струе авианосца остались плавать четыре светлых деревянных клина — единственные детали Лёхиного самолёта, которые выполнили задачу без единой претензии и сразу отправились в отставку.

Глава 5

Бензовоз Его Величества

Начало ноября 1940 года. Небо над Средиземным морем.

Аэродром оказался бывшим ипподромом, уложенным поперёк узкого перешейка. С одной стороны в полосу почти упиралось Средиземное море, с другой — Гибралтарский залив, справа громоздилась Скала, а слева, за северным ограждением, начиналась Испания, сохранявшая нейтралитет с таким выражением лица, будто ждала удобного случая передумать.

После двухсот сорока метров палубы гибралтарский километр казался Лёхе почти бескрайним.

Лёха лично убедился, что авангардистский «Спитфайр» не разобрали на сувениры, обсудил с механиками необходимый объём работ, по привычке проставился сигаретами из приаэродромной лавки и с чувством хорошо выполненного долга отправился снимать нервное напряжение в знакомый паб «Лорд Нельсон». До завтрашнего утра розовый поросёнок был совершенно свободен.

Бармен разулыбался ему навстречу, как белая акула хорошо упитанному аквалангисту.

— Рад вас видеть, лейтенант-коммандер. Помню, в прошлый раз вы праздновали разжалование в младшие лейтенанты. Прекрасная карьера! Устроим вечер в честь нового звания? Говорят, у вас теперь ещё и новый, весьма радикальный цвет.

— Увы, я пролётом. Просто поужинать, — скромно отмахнулся Лёха. — Но очередное разжалование непременно отмечу в вашем заведении.

— Очень жаль, сэр. Ваши разжалования собирают прекрасную кассу. Искренне жаль.

Однако новость о прибытии Кокса разлетелась по небольшому гарнизону быстрее, чем слух о бесплатной выпивке. К вечеру в паб набились лётчики, моряки, морские пехотинцы, старшины и несколько офицеров, которым вообще-то полагалось презирать подобные заведения.

Когда Лёха победил гигантскую порцию ужина и направился к стойке, публика дружно затянула:

— For he's a jolly good fellow…

Примерно как у нас — обмыть звёздочки и всем столом прокричать «Ура!» в честь виновника торжества.

Лёха посмотрел на забитый паб, на довольного бармена и без лишних вопросов положил на стойку пятифунтовую бумажку.

В заведении на мгновение стало тихо, а затем раздался радостный рёв.

— Один круг всем, — подмигнул Кокс бармену. — Остаток оставьте до моего следующего повышения. Или разжалования, тут уж что наступит раньше.

Сам он потребовал имбирного пива.

— Пять фунтов на выпивку ребятам и себе лимонад? — удивился бармен.

— Кто-то из присутствующих должен завтра отличить Средиземку от Атлантики.

После первой кружки народ осмелел. К Коксу по очереди подходили лётчики, механики и моряки — поздравить, расспросить про авианосец или убедиться, что розовый самолёт существует на самом деле. Лёха отвечал всем одинаково охотно, не особенно интересуясь количеством нашивок на рукаве.

Один из штабных офицеров некоторое время наблюдал за этим от стойки, а потом заметил:

— Вы удивительно легко находите общий язык с нижней палубой. Определённо вы не британец, Кокс.

— К моему стыду, я австралиец. У нас первоначальный отбор населения был очень жёстким и проводился исключительно в королевских тюрьмах. До сих пор не можем вытравить эти отвратительные демократические привычки.

Ранним утром, когда на востоке только-только начала сереть полоска неба, перегруженный «Спитфайр» долго разгонялся по аэродрому и оторвался уже над самой водой.

— Бензовоз Его Величества, — тепло сообщил самолёту Лёха, убирая шасси. — Крылья оставили для конспирации.

Прямой курс на Мальту шёл над французским Алжиром и Тунисом, что было не слишком безопасно, зато позволяло срезать почти сотню километров. Предложенный в Гибралтаре маршрут в обход Лёха честно разглядел, после чего, не колеблясь, провёл прямую линию. Нарушение мнимого нейтралитета режима Виши грозило встречей с французскими истребителями, тогда как обход Алжира обещал вполне личное и почти гарантированное купание.

Розовый «Спитфайр» шёл на высоте семи тысяч метров. Здесь, при экономическом режиме, он давал примерно триста восемьдесят километров в час скорости по земле. Внизу, на двух-трёх тысячах, при почти том же расходе получилось бы едва больше трёхсот. На оставшейся части пути это экономило примерно полчаса и несколько десятков галлонов бензина, которых у Кокса могло и не хватить.

Когда начали мёрзнуть ноги, кислородная маска окончательно приклеилась к лицу, а пальцы в перчатках стали гнуться с заметной неохотой, Лёха только поёжился и прибавил обогрев, сравнив себя с мороженым пингвином.

К исходу второго часа впереди показалась узкая полоса алжирского берега. Сначала она лежала на горизонте серой чертой, потом под самолётом начали проступать горы, дороги и белые пятна поселений. Чуть севернее оставался Алжир, мимо которого Кокс намеревался пройти быстро, высоко и желательно никем не замеченным.

Французы же придерживались иного мнения.

Сначала далеко внизу появились две чёрные точки. Потом одна блеснула фонарём, вторая полезла выше, и стало ясно: не пыль и не особенно настырные чайки.

Нахальный самолёт всё-таки заметили, немного не поверили, затем подняли дежурную пару, и теперь два французских истребителя старательно исправляли промедление всех предыдущих участников процесса.

Им предстояло набрать семь километров, срезая угол к курсу нарушителя, и, пока они лезли наверх, Лёха даже понемногу отрывался, но это была временная скидка: добравшись до его этажа, французы собирались потребовать всю разницу обратно.

Через десять минут точки стали похожи на самолёты.

Ещё через десять Лёха различил характерные крылья и длинные носы и решил, что это «Девуатины».

За это время они успели убежать на сто километров от мелькнувшего слева Алжира, и теперь их взгляд радовала пустыня.

До стрельбы оставалось ещё очень далеко, но французы продолжали приближаться с тем упорством, которое особенно раздражает, когда самому нельзя ни прибавить газ надолго, ни отвернуть, ни объяснить преследователям, что пролёт над их территорией совершается исключительно в интересах экономии топлива.

Именно тогда у Лёхи и закончился подвесной бак.

«Мерлин» начал кашлять и работать с перебоями.

Лёха закрыл кран опустевшего подвесного бака, открыл питание из крыла и несколько раз энергично качнул ручную помпу. Двигатель кашлянул снова, самолёт дёрнулся всем корпусом, а затем винт впереди превратился из полезного устройства в большой четырёхлопастной тормоз.

Ровный гул оборвался.

В кабине сразу стало слышно дыхание в кислородной маске, свист воздуха за фонарём и лёгкое поскрипывание самолёта, который, судя по звукам, тоже был искренне удивлён происходящим.

— Вовремя крылья отказали, — пробормотал Лёха, судорожно переключаясь на фюзеляжные баки. — Я как раз боялся, что станет скучно.

Он убрал газ, перевёл винт на малый шаг и опустил нос, заставляя набегающий поток раскручивать винт. Одной рукой Кокс держал самолёт, другой ожесточённо работал помпой, а замёрзшие пальцы, ещё недавно жаловавшиеся на холод и неудобные перчатки, внезапно обнаружили живейший интерес к дальнейшей судьбе всего организма.

Стрелка давления топлива лежала на нуле.

Лёха качнул ещё