Атомщик 1939. Книга 2 - Антон Дмитриевич Емельянов

— Читал ты с удовольствием, — вздохнул я. Детские игры.

Покачав головой и постаравшись выкинуть хотя бы на время мысли о мести, я поспешил в третью лабораторию, где подходил к концу третий шестичасовой цикл фторирования. Стальной барабан, обшитый асбестом, крутился внутри печи, заканчивая превращение оксида урана в тетрафторид. Если кто-то когда-то видел радиоактивные зеленые кристаллы, то, собственно, именно их мы сейчас и получали. Излучение в лаборатории снова подросло и, если бы не передвижные защитные экраны, которые мы сделали для станции, то людей внутри пришлось бы менять чуть ли не каждые пять минут. А так… Довели до конца, выгрузили кристаллы и сразу закинули их в новые печи, пока не началась совершенно не нужная нам реакция с воздухом.

— Прошу прощения, немного опоздал, — Хлопин спустился из своего кабинета во вчерашней рубашке и с огромными синяками под глазами.

— Все еще пересчитываете формулы под радий? — уточнил я.

— Ваша теория звучит красиво, но хотелось убедиться, что мы ничего не упускаем, — потер тот лоб. — А что у вас сейчас за этап?

— Секунду, — попросил я. — Непрореагировавший оксид урана не выкидываем! Сохраняем и снова пустим в обжиг со следующей партией!

Вот же некоторые — им бы лишь что-нибудь на свалку. До этого маточное молоко, в смысле остатки раствора с ураном, хотели слить, хотя его опять же можно было пустить в дело второй раз. Теперь оксид урана. С одной стороны, экономия-то не прям чтобы большая: на нашей партии, дай бог, лишние двести грамм получим. С другой, на всех 80 тоннах это будет уже под три килограмма, а три килограмма урана — это уже вещь! Лишними точно не будут.

Тут я вспомнил про Хлопина, про то, что в СССР, да и в мире, еще никто не занимался кальциетермическим восстановлением и принялся рассказывать.

— Для этого этапа мы сделали специальные герметичные сосуды. Реакция будет страшная, поэтому крепления крышек поставили на болты, чтобы намертво!

— Внутрь идет ваш тетрафторид урана и гранулы кальция, — присмотрелся Хлопин, потом задумался. — Вы их нагреете и… На восьмистах градусах, по идее, начнется самоподдерживающаяся реакция самовоспламенения?

— Точно, температура разом поднимется до тысячи шестисот и… Лучше это один раз увидеть.

Похожие на бочонки сосуды тем временем задвинули в муфельную печь и начали нагрев. Двадцать минут, пока температура плавно ползла вверх, ничего не происходило, Хлопин даже успел отвлечься на какие-то свои мысли, но потом я предложил ему надеть защитный костюм и подойти поближе. До финального этапа осталось всего ничего, и мы встали за защитным экраном и специальным темным стеклом, чтобы и не набрать лишнего излучения, и ничего не пропустить. Еще минус пять минут. И еще.

Хлопин уже было повернулся ко мне, чтобы изобразить какой-то вопрос, когда реакция все-таки добралась до своего финала. Вспышка! Даже с учетом того, что мы не смотрели прямо, даже через темное стекло она меня чуть не ослепила. Значит, сработало! Температура внутри бочонка за мгновение взлетела до полутора тысяч градусов, сталь сменила цвет на кроваво-красный, и, казалось, в воздухе появилось еле слышное потрескивание. Тут эта штука еще и затряслась, как бы намекая, что внутри не только температура, но еще и давление запредельное. Невольно мелькнула мысль, что же будет, если болты не выдержат, но… Не сегодня.

Прошло десять минут, бочонок успокоился, и лаборант, заметив мою отмашку, вытащил его из печки, зацепив крепления кран-балки специальными двухметровыми щипцами. Охлаждение в аргоне, чтобы горячий уран не начал новую реакцию, и следующий волнительный момент: снять крышку, разгрести белый похожий на мрамор шлак и вытащить спекшуюся серебристую массу. Металлический уран! Смотрел бы на него и не выпускал. Увы, нельзя! Как можно быстрее, пока он не начал покрываться радужной пленкой из-за контакта с воздухом, уран отправили в вакуумную печь. Последний этап.

Мы с Хлопиным уже в который раз вышли из лаборатории, сняли защиту, отдав ее на очистку, и вот тут Виталий Григорьевич наконец-то позволил себе поделиться впечатлениями.

— Этот взрыв, эта вспышка… Красивая реакция! Не знаю, честно, получится у вас дальше или нет, но хотя бы только она одна стоит того, чтобы все это устроить. Жалко, что Абрам Федорович сегодня не смог.

— Кстати, а что с ним? — я тоже обратил внимание на отсутствие Иоффе.

— Жена приболела, а он в такие моменты… Хоть и жить не может без работы, но семью всегда и везде ставит на первое место.

— Достойное качество, — кивнул я, хотя в душе считал совершенно по-другому.

— Конечно, — согласилась шиза. — Семья — это для тех, кто живет. А у тебя миссия…

Я бы с ней поспорил, но тут Хлопин продолжил интересоваться деталями процесса. Все-таки, если предложенные мной технические решения и использовались раньше, то не все сразу и не в таком виде.

— А вот эта плавка в вакууме под конец? Только не говорите, что она для красоты, чтобы сделать слитки.

— Не скажу, — я посмотрел на Хлопина, угадает или нет. И ясное дело:

— От газов избавляетесь, — угадал он. — Видел, как так убирают остаточные пузырьки азота, водорода и кислорода при изготовлении стали для подшипников. Тоже красиво: выходят, словно газики из ситро. Вот только не думал, что и нам с тяжелыми металлами это тоже пригодится.

— Мы из автомобильной промышленности не только этот прием взяли. Как запечем слитки, так по их же заветам еще и никелем сверху покроем, — добавил я.

— Точно, чтобы удобнее хранить было, и кислород не добрался. Вечно с ним проблемы, — Хлопин, довольный шуткой, хлопнул меня по плечу, потом посмотрел на часы и предложил вместе пообедать.

Действительно за всеми этими реакциями прошла уже половина дня, подкрепиться будет совсем не лишним. А там и последняя плавка тоже подойдет к концу и я, чтобы окончательно успокоиться, проверю чистоту урана, что у нас получился. Первый металлический уран в Ленинграде, в СССР, в мире… Даже не знаю, сможет ли хоть кто-то сегодня почувствовать себя счастливее меня.

* * *

Где-то в Москве двое мужчин наконец-то смогли вырваться из череды бесконечных встреч и обсудить свою неудачу в Ленинграде.

— Жданов на коне, — заметил первый, изобразив гримасу