Апогей пурпура и порчи - Павел Николаевич Корнев

Нельзя вычищать. Нельзя выжигать.

Я дал слово Ночесвету и не имел права избавляться от зловредных чар. Не мне было распоряжаться ими, а попробую — напомнит о себе клятва.

Куда ни кинь, всюду клин!

Пытаться остановить подпитку и распространение зловредных чар не имело никакого смысла, поскольку это не могло вернуть уже утраченного, но и безучастно наблюдать, как проклятие сосёт из меня энергию, постепенно перерождаясь в нечто большее, я тоже не собирался. О, нет — я вознамерился принять в этом процессе самое деятельное участие!

Дух так и штормило, но понемногу поймал равновесие и принялся выдерживать баланс, а заодно начал подкармливать зловредные чары, едва ли не насильно пичкая их чернотой — той самой, что вбил в меня ударом трости злобный старик и которая извратила пурпур доставшегося от папеньки с маменькой проклятия, превратила его в фиолет.

Жри, тварь! Становись сильнее! Перерождайся!

А попутно я делился с проклятием тем, что было ему по вкусу ничуть не меньше жизненных сил — обидой и злобой. И того, и другого имелось в достатке: злился я на ударившего тростью асессора, а обижался на его родичей, которые хоть и следовали букве наших договорённостей, но от их духа весьма серьёзно отошли. Вот тебе и шероховатость, вот и крючочек для зловредных чар!

Так и скормил проклятию всю черноту до последней капли, изменил его, уплотнил, сдавил, сделал ещё самую малость опасней и много темней. Одновременно отжал всё то, что полагал по праву своим, и обрёл малую толику власти, не нарушив при этом ни клятв, ни зароков.

Сначала с меня осыпалась чешуя, затем отвалились крылья, после начала усыхать магическая плоть, а в итоге я обнаружил себя продрогшим до самой распоследней крайности на палубе у мачты. Всё тело ныло, а где-то горели огнём места ушибов, ожогов и кое-как затянувшихся порезов. Понадеялся, что поверхностных — заглядывать под одежду не стал.

— Серый! — неуверенно окликнул меня Кабан. — Ты в порядке?

— В полном! — хрипло выдохнул я.

Деревенский увалень помялся, но всё же сказал:

— Просто у тебя глаза шибко яркие. И фиолетовые-фиолетовые, едва ли не светятся. Чудно!

— Чуть не надорвался, вот и светятся! — отмахнулся я, встал на негнущихся ногах и огляделся.

Кругом ни огонька. Кругом ночь, горы и снег.

— Ну ты дал, так дал! — хохотнул Вьюн. — В школе иные аспиранты хуже «Падение феникса» исполняли!

— Талантище, блин! — поддержал его Кочан. — Вот кого на турнир выпускать надо!

— Да ты что? Он же там всех порвёт, в школе учеников не останется!

Но я зубоскалить был не в настроении, спросил:

— В кубрик не спускались?

— Сам же запретил! — удивился Кабан.

— Дарьяна подмените! — буркнул тогда я и двинулся было к люку, но сразу замер на полушаге и стиснул своей волей вновь заворочавшееся в глубинах духа проклятие. Если до того ещё лелеял глупенькую надежду приберечь столь мощные чары для себя, то тут понял окончательно и бесповоротно: полностью их не обуздать и не подчинить, рано или поздно сожрут. А успеют прикипеть, боярам с мясом отдирать придётся.

Не хочу.

Вот и двинулся дальше, контролируя не только тело и дух, но и проклятие.

Держу своей волей одно, другое и третье, не отпускаю.

Пару раз приложив ладонью о крышку, я ухватился за кольцо и приподнял её, начал неуклюже сползать по трапу, да так в итоге на одну из нижних ступеней и уселся, когда стало нехорошо.

Молодожёны тоже выглядели не лучшим образом, но оба были живы и даже пребывали в сознании — сидели в обнимку в шубах, а кроме шуб на них ничего больше и не было вовсе. В иной ситуации сие пикантное, как выражался Дарьян, обстоятельство меня бы конечно же позабавило, ну а тут сосредоточил всё своё внимание на глазах и магических возмущениях.

Радужки Заряны сделались полностью серебряными, но холода лунного света в них не осталось ни на грош — его сменил жар раскалённого металла. Не серебро в чистом виде и не оранж, а лютый сплав одного и другого. Ну а Чарослав вернул себе прежний аспект, только сделался его пурпур заметно более ярким, не столько кипящим, сколько сияющим. Не уловил и следа семейной гнили.

А чего ещё не ощутил, так это меток. Оба в аспиранты прорвались!

Самую малость позавидовал им даже. Пусть и провёл схожим образом через преломление Беляну, но сам-то за ней не последовал, а эти — оба разом!

При моём появлении молодожёны встрепенулись, но если Заряна принялась поправлять шубку, то Чарослав потребовал объяснений:

— Что всё это значит? Что происходит, трудник Серый⁈

— Сами мне это скажите! — рыкнул я и стиснул волей забеспокоившееся внутри проклятие. — Вы же не собирались в ритуале поклонения луне участвовать!

Чарослав явственным образом смутился.

— Честно говоря, ничего толком не помню. Всё как в тумане… — Он кинул быстрый взгляд на жену и поспешил её уверить: — Но там на горе — уже был в ясном сознании!

Заряна покраснела и смущённо потупилась.

— Это всё из-за меня, — созналась она. — Бабушка так понятно всё объяснила… Сказала, что нельзя быть эгоисткой и нужно жертвовать собой ради любимых людей, а условности ханжеской морали не должны препятствовать стремлению к возвышению. И только переступая через себя, можно стать кем-то большим, а упущу единственный шанс, и такой возможности в будущем уже не представится, сделаюсь обузой. И я согласилась с ней, потянула тебя на гору. Прости…

— Прости? — округлил глаза Чарослав. — Да я бы полюбил тебя ещё больше, если б такое только было возможно!

Они обнялись и, наплевав на моё присутствие, поцеловались. Меня это покоробило, проклятие в восторг из-за телячьих нежностей тоже отнюдь не пришло.

— Задурила голову, значит! — пробормотал я себе под нос.

— А где были вы? — вскинулся Чарослав.

— Тут недалече. В беспамятстве.

— А… — Назвать бабку собственной жены ведьмой боярин постеснялся, ограничился именем. — Где Дарёна? Она на борту?

— Нет, — качнул я головой и тоже вроде как вскинулся. — А она разве была не с вами?

— Пообещала, что будет рядом и поможет, — поёжилась в своей шубке Заряна. — Но так и не появилась, когда всё пошло наперекосяк…

— На нас напали! — возмутился боярин. — Кто это был⁈

У меня имелись кое-какие подозрения