Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

Елизавета узнала об аресте дона Карлоса наутро после того, как это произошло. «Она не могла остановить слезы два дня, пока король не приказал ей прекратить плакать, – написал Фуркево Екатерине. – Она плакала и по принцу, и по себе, потому что принц очень ее любил»[796].

По распоряжению супруга Елизавета написала брату Карлу IX, подчеркнув скорбь Филиппа от необходимости заключить в тюрьму своего сына. Она и не могла, и не хотела раскрывать детали проступков дона Карлоса[797]. От своей матери Елизавета, по-видимому, скрыла правду. «Господь дал ей поверить моим словам», – сказала она Фуркево[798].

Несмотря на разнообразные легенды, между Елизаветой и доном Карлосом не было романтических отношений. Однако она по-своему любила его. «Я не могу успокоиться при такой большой беде, которую я считаю больше своей собственной, чем кого-то другого, потому что нас связывала дружба, и я питаю к нему огромную благодарность», – написала она Карлу IX. С момента ее приезда в Испанию, когда они были еще почти детьми, дон Карлос был добр к ней, составляя ей компанию даже в те времена, когда Филипп проявлял сдержанность – или, может быть, в те времена особенно. И королева, и принц жили во власти своих родителей, обоих использовали для политических перемен и удовлетворения потребностей династии, альянсов и войн. Наверное, Елизавета понимала обиду молодого человека.

Через неделю после смерти дона Карлоса Фуркево пришел утешить Елизавету вечером 31 июля. В соответствии с испанским протоколом он был с головы до ног в черном, его голову закрывал большой черный капюшон. Хотя посол досадовал на траурное облачение, Елизавета не желала слышать ничего, кроме истинной скорби. Она настаивала на том, чтобы Екатерина проявляла только сочувствие к судьбе испанского принца, даже «делала больше, чем меньше», дабы показать свою печаль[799]. Она знала, что Екатерина уже произвела определенные подсчеты. Со смертью дона Карлоса королевство Испании перейдет к ребенку Елизаветы, особенно если она родит мальчика. К тому же, как оказалось, Елизавета опять забеременела.

Теперь у Елизаветы беременности наступали быстро и энергично, как когда-то у Екатерины Медичи. Ей было всего 22 года, и ее тело стало неиссякаемым источником плодородия. Елизавета объявила о новой беременности в мае 1568 года, всего через шесть месяцев после рождения Каталины Микаэлы. В июле она считала, что находится на третьем-четвертом месяце[800]. Ее беременность смягчила для Филиппа удар от смерти дона Карлоса. Он приказал испанскому двору соблюдать траур в течение всего года, но, если Елизавета родит сына, они откажутся от печали, чтобы радоваться, что королева исполнила «их самое сильное желание» и «дала им принца».

Видения французского триумфа стояли в глазах Фуркево. «Если [королева Елизавета] любима и почитаема теперь, вопреки смерти принца Карлоса, – писал он Екатерине, – то с этого момента ее будут любить и почитать вдвое сильнее, потому что независимо от результата ее потомки будут ими править. Они также говорят, что дружба между Вашими Величествами Франции и Испании, вашими наследниками и королевствами станет нерушимой, поскольку с этого момента вы будете общей крови». Поверьте мне, писал Фуркево, на случай если Екатерина не рискнет поверить, «то, что я пишу вам, Мадам, они говорят во всеуслышание»[801].

Фигуры на шахматной доске королевских браков снова пришли в движение: воображались новые династии, планировались альянсы. Возможно, принцесса Хуана выйдет за эрцгерцога Карла, усиливая Габсбургов. Анна Австрийская, может быть, станет супругой Карла IX Французского, прочнее соединяя Габсбургов и Валуа. Или, не исключено, Анна вступит в брак с королем Португалии, хоть он и небогат. Все могло изменить рождение ребенка Елизаветы. «Мы должны подождать и посмотреть, кого Господь пошлет миледи королеве, – доверялся Руй Гомес французскому послу, – поскольку от этого зависят многие важные дела»[802]. Как, впрочем, всегда и было.

Екатерина осмелилась помечтать. «Скажите моей дочери, что я прошу ее заботиться о себе, – писала она Фуркево, стараясь ободрить Елизавету в сложные первые месяцы беременности. – Говорите ей представить себе, как счастлива она будет, если Госполь благословит ее сыном. И не только она, а весь Христианский мир, особенно наше королевство [Франция] и особенно ее старая мать, которая до своей смерти получит счастье (когда у ее брата короля Франции будет сын) увидеть себя бабушкой двух величайших королей Христианского мира». Какое высокое будущее для той маленькой сироты Медичи, той бесплодной молодой женщины прежних времен[803]!

Бремя беременности только увеличило нарастающее напряжение, которое испытывала Елизавета в течение лета 1568 года. Ослабленную горем от смерти дона Карлоса, Елизавету очень беспокоила угроза третьей гражданской войны во Франции. Прикосновение смерти, которое испытала Екатерина (неизвестная болезнь еще не отпустила королеву-мать, когда она писала Елизавете Тюдор о Марии Стюарт), очень испугала Елизавету. Известие, что Мария бежала в Англию, должно быть, казалось незначительным и неприятным, очередным кризисом в то лето непостижимых бедствий. К тому же Елизавета плохо себя чувствовала в течение долгих месяцев[804].

Ее новая беременность усилила незнакомые симптомы, которые она время от времени ощущала с рождения Каталины Микаэлы. Некоторые проблемы, такие как рвота, обмороки и приступы «меланхолии» были привычными. Однако другие, например, дрожь и отеки в левой руке, прежде не случались. Как многие дипломаты, Фуркево осторожно избегал тревожить королеву-мать, зная, что она начинает беспокоиться от каждого его слова. Дамы Елизаветы уверены, что это несущественные проявления начала беременности, заверил он Екатерину. Они пройдут на третьем-четвертом месяце.

На самом деле, по всей видимости, было несколько симптомов, о которых посол не решился рассказать королеве. Позже он признается Екатерине, что за всю беременность у Елизаветы едва ли было «более восьми дней хорошего самочувствия».

На последней неделе сентября Елизавета серьезно заболела, но быстро поправилась. Вооруженный этим счастливым фактом, Фуркево чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы описать Екатерине некоторые детали болезни Елизаветы. Помимо ее «бесконечной рвоты», написал он 24 сентября, у Елизаветы появилось такое чувство жжения в желудке, что в течение нескольких дней все боялись выкидыша. Дрожь в левой руке перешла в боль, которая опустилась через левый бок в левую ногу. Несомненно, писал Фуркево, все это просто было результатом «охлаждения, поскольку она несколько дней легко одевалась, а стало холодать». Он был рад доложить о ее выздоровлении. «Все это, слава Богу, закончилось, и она поднялась с постели в добром здравии». Ослепленный надеждой Фуркево по-прежнему верил, что пережитое было проходящими недомоганиями беременной женщины[805].

Однако посол написал слишком рано. В последние дни октября симптомы Елизаветы вернулись с новой силой, боль обжигала всю левую сторону тела, к рвоте присоединился понос. Доктора обнаружили в моче песок.