Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

только создание такого комитета будет положительно решено, надобно просить правительство Франции направить со своей стороны доверенное лицо для участия в его работах. Существование Центрального комитета должно оставаться в глубочайшем секрете и быть известным не более чем одному лицу в кабинете каждого из четырех государств. Таким образом без шума и лишних усилий будет создан центр наблюдения, охватывающий всю Европу за исключением Испании, Португалии и Англии1507.

Однако ни европейский, ни итальянский орган так и не были созданы, да и сама идея институционализации транснационального полицейского сотрудничества оказалась неосуществимой. Основных причин было две. Во-первых, полицейские данные стали все чаще рассматриваться как стратегический актив в конкурентной борьбе между европейскими державами, и с учетом больших затрат на их сбор готовность без ограничений делиться ими с потенциальными конкурентами была небольшой. Во-вторых, западноевропейские страны, а также Пруссия и более мелкие германские государства стали испытывать нарастающее давление со стороны общественного мнения, согласно которому подобные проекты наносили ущерб национальному престижу, поэтому большинство правительств принципиально исключали возможность участия в них.

С точки зрения политики безопасности передача собранию Германского союза «Доклада Следственной комиссии» по делу о восстании декабристов в июне 1826 года имела скорее символически-показательный, чем практический характер1508. Данный доклад был распространен русским правительством по всей Европе, и цель его заключалась прежде всего в оправдании тех жестоких мер, которые были приняты по отношению к мятежникам1509. В сентябре 1826 года этот доклад подробно обсуждался в издававшейся в Галле «Альгемайне Литератур Цайтунг» вместе с прусским следственным донесением о так называемом «Союзе юношей»1510. Автор рецензии, печально известный прусский «пожиратель демагогов» Карл Альберт фон Кампц, видел в том, что происходило в Германии и России, взаимосвязь и, рассматривая эти события как часть «истории революционных происков в Европе», трактовал их как проявление транснационального феномена, набирающего обороты с XVIII века:

Обстоятельно описав деление на разделы, прусский чиновник полиции нарисовал картину всеобщего «заговорщического движения», распространившегося якобы от Лиссабона до Санкт-Петербурга и своими идеологическими корнями, по его мнению, уходившего в «метафизические политические теории, возникшие во фривольных школах» в начале второй половины XVIII в. Эта «доктрина разрушения» <…>, по его словам, затем была перенесена в Германию и Россию и стала орудием совершения переворота1511.

Мюнхенгрецкие конвенции

Более высокая плотность германо-российского взаимодействия вновь наблюдается после Польского восстания 1830–1831 годов1512. Кульминацией стали заключенные в 1833 году в Мюнхенгреце конвенции, в которых Россия, Австрия и Пруссия достигли договоренностей о политике безопасности в отношении своих польских провинций1513. Помимо гарантий военной поддержки на случай восстаний, сюда входили соглашения о выдаче политических преступников и полицейских мерах, поразительно похожие на принятые Германским союзом после Гамбахского праздника «Десять статей»1514. Взаимной выдаче подлежали лица, виновные в государственной измене, оскорблении величества, вооруженных восстаниях или участии в тайных политических обществах. Так называемые «sujet mixte» – лица с «двойным гражданством», что среди поляков встречалось довольно часто, – могли вместо выдачи подвергаться наказанию в стране пребывания. Кроме того, договаривающиеся стороны обязывались осуществлять полицейское наблюдение за представляющими опасность лицами и сообщать о них друг другу, запрещать «патриотические» объединения, осуществлять контроль за пересечением границ и, что особенно важно, обмениваться информацией, имевшей отношение к вопросам безопасности1515.

Циркуляция полицейской информации между Россией, Австрией и Пруссией

Данные соглашения были, по всей видимости, разработаны Меттернихом и Александром фон Бенкендорфом, шефом образованного в России после восстания декабристов III Отделения1516. Таким образом, эти переговоры заложили не только официальную, но и личную основу для постоянной коммуникации и сотрудничества между Австрией и Россией в области политической полиции по вопросам Польши1517. Аналогичные структуры можно наблюдать и в русско-прусских отношениях. Так, например, в документах прусского Министерства иностранных дел тоже отражены факты регулярного полицейского взаимодействия с Россией, особенно в области наблюдения за польской эмиграцией, причем, что интересно, в качестве узловых пунктов передачи осведомительной информации выступали прежде всего Дрезден и Карлсруэ1518. Несмотря на то что в Вене даже находился сотрудник русской полиции, целью которого было ознакомиться со структурой и методами работы политической полиции в Австрии1519, было бы неверно делать из этого вывод о систематическом и тем более институционализированном сотрудничестве1520. На самом деле обмен информацией имел ситуативный характер, служил защите от непосредственной опасности и в основном был обусловлен скорее конкретными интересами лица, передававшего информацию, чем некой стратегией более высокого уровня. Переписка между Меттернихом и Бенкендорфом, не прерывавшаяся вплоть до 1840‑х годов, показывает кроме того, что целью передачи информации было не только выявление новых фактов, но прежде всего подтверждение и укрепление политических связей1521.

Предоставление убежища и выдача преступников

Питер С. Сквайр также помещает положения о выдаче политических преступников в контекст наблюдения за польской эмиграцией со стороны политической полиции, хотя его объяснение не очень убедительно. Он утверждает, что эти положения были продиктованы потребностью России посредством запросов о правовой помощи получать информацию о деятельности оппозиции за рубежом:

Даже если бы Бенкендорф контролировал эффективную сеть агентов Третьего отделения, действующих за пределами российской территории (а это отнюдь не так), политических подозреваемых могли задерживать и допрашивать только власти страны, в которой они проживали, и ни Мюнхенгрецкое соглашение, ни Берлинская конвенция не имели автоматической силы закона. Вопрос об экстрадиции все еще обсуждался на уровне послов в январе 1834 года, и только в феврале были окончательно обнародованы условия соглашения о «правах на экстрадицию» между Россией, Австрией и Пруссией. После этого Россия могла на законных основаниях обращаться за помощью в вопросах, касающихся ее безопасности, а Третье отделение, не имевшее опыта работы за границей, могло рассчитывать на своих союзников всякий раз, когда это считалось необходимым. Действительно, есть некоторые свидетельства того, что без этой помощи Россия не смогла бы получить никаких сведений о передвижениях и деятельности своих бывших подданных1522.

Более вероятной является версия Ф. Ф. Мартенса, приведенная в его издании международных договоров России XIX века. По его словам, истоки этого соглашения лежат в обострении дипломатических отношений, возникшем сразу после подавления Польского восстания 1830–1831 годов, когда Пруссия и Австрия не выдали России, в частности, высокопоставленных польских офицеров1523. Ввиду того, что Австрия и Пруссия не признавали принцип невыдачи политических преступников и по достоверным сведениям выдавали их России в 1820‑х годах, особое удивление вызывает воспроизведенное Мартенсом донесение русского посла в Вене Дмитрия Павловича Татищева. Согласно этому донесению, Австрия обосновывала невыдачу двух польских революционеров тем, что в Австрии якобы не принято выдавать политических преступников:

Иногда австрийское правительство без проблем выдавало российским властям политических преступников, однако оно отказалось выдать князя Адама Чарторыйского и князя Ледуховского, объявив, что не практикует выдачу лиц, обвиняемых в политических преступлениях1524.

Finis Poloniae. Прощание поляков с отчизной. 1831–1832 гг. Государственные музеи Берлина – Прусское культурное наследие, Старая национальная галерея, инв. № W. S. 153. © Staatliche Museen zu Berlin – Preußischer Kulturbesitz, Berlin © Bildarchiv Foto Marburg (фото)

Фердинанд фон Мартиц сделал из этой цитаты вывод, что Австрия якобы «преклонялась» перед «либеральной догмой» политического убежища1525. Даже если контекст приведенного Мартенсом донесения и не может быть установлен со всей точностью, причины невыдачи польских участников восстания, вероятно, были иными. Дело