Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

казалась непомерной. Как человек может сказать королеве-матери Франции, что ее любимая дочь мертва? Заставляя перо двигаться по странице, он желал быть где угодно, только не за письменным столом. «Мадам, как я желаю, чтобы Господь наш не допустил ужасного события, о котором я должен сейчас сообщить вам, даже если бы это случилось ценой моей собственной жизни. Или я хочу, чтобы кто-нибудь другой, а не я рассказал вам об этом», – начал он[832]. Фуркево изложил детали последних часов Елизаветы, объясняя, что она страдала, и смерть была для нее избавлением. Как смог, он обрисовал королеве-матери картину Елизаветы на смертном одре, но опустил болезненные детали агонии молодой женщины, описывая только те моменты, которые могли дать Екатерине хоть какое-то утешение.

Подписав и запечатав, Фуркево вложил письмо в дипломатический пакет с другой корреспонденцией и докладами, предназначенными для Парижа. О том, что происходило потом, подробно рассказал венецианский посол. Письмо в конце концов оказалось в Лувре 18 октября, и попало, скорее всего, не в собственные руки Екатерины, а по обыкновению к одному из ее секретарей. Служащий сломал печать и пробежался по строчкам. Потом он вскочил из-за стола.

Несчастный секретарь не мог собраться с духом, чтобы передать послание Екатерине. Вместо этого он проинформировал кардиналов Бурбонского и Лотарингского, полагая, что священники, столь близкие к короне, станут лучшими скорбными вестниками. Однако никто не хотел приносить королеве-матери дурные вести. Французские прелаты целый день хранили содержание письма Фуркево в себе, размышляя, что делать.

На следующее утро они нанесли визит испанскому послу Алаве, но испанец вежливо отказался, не желая «брать на себя миссию, после выполнения которой, его присутствие, возможно, навсегда станет неприятным для Их Величеств»[833]. В конце концов, кардиналы Бурбонский и Лотарингский решились сами сообщить королю Карлу. Было 19 октября.

Молодой король пошел к Екатерине в сопровождении двух кардиналов и нескольких членов Совета. Когда Карл говорил, – как докладывал венецианский посол, – глаза Екатерины наполнились слезами. Потом, не сказав ни слова, она одна удалилась в свои апартаменты.

Она снова вышла лишь через несколько часов, неожиданно появившись в зале, где заседал Карл со своими советниками. «Господь забрал к Себе все мои надежды, – произнесла она. – Только от Его руки я жду утешения и поддержки. Я вытру свои слезы и отдам всю себя защите и делу короля, моего сына, и Господа. Пусть каждый из вас поступит так же, как я, чтобы гугеноты слишком быстро не возрадовались по поводу этой смерти. Не позволим им подумать, что узы, объединяющие две короны, оборвутся из-за этого».

Никто не знает, что происходило в душе Екатерины в эти несколько часов уединения. Однако, как часто случалось, политическая сторона ее натуры победила эмоциональную перед лицом неизбывного отчаяния. Долг перед королевством определил дальнейшее поведение Екатерины.

Она уже приняла решение. «Король Испании не может навсегда остаться вдовцом, – объявила она Карлу и его советникам. – У меня одно желание: чтобы Маргарита вышла за него замуж и заняла место сестры»[834].

В последующие недели Екатерина, казалось, не оставляла себе возможности для личного горя. Смерть дочери не останавливала государственных дел, особенно если королевство находилось в состоянии войны. Екатерина занималась ежедневными заботами, исполняя дворцовый и политический ритуал. Она приказала королевскому двору соблюдать траур и скрыла лицо со следами слез за черной вуалью. В соответствии с дипломатическим протоколом королева-мать отправила официального представителя Франции, чтобы скорбеть с королем Филиппом. К ней самой точно так же отовсюду прибывали друзья и иностранные послы. Она читала письма с соболезнованиями от знатных испанских мужчин и женщин. Они заверяли ее, что Елизавета умерла достойно, самой прекрасной христианской смертью. Она умерла, писали они, так же хорошо, как жила.

Однако глубина материнскго горя была очевидна всем. Дочь Екатерины Клод беспокоилась о здоровье матери и старалась утешить ее, убеждая мать смотреть вперед. Ее живые дети и французское королевство теперь нуждались в ней больше, чем когда-либо. «У вас еще пять живых детей, – писала Клод, – которые, потеряв вас, потеряют все. То же самое случится и с несчастным французским королевством, которое сейчас страдает. Однако с Божьей помощью и с вашей поддержкой, Мадам, во Франции скоро опять наступит мир»[835].

Екатерина плакала о своих внучках, испанских инфантах, и просила принцессу Хуану заботиться о них. В последующие недели девочек поручили заботам Софонисбы Ангвиссолы, фрейлине и любимой художнице их матери. Опустошенная смертью Елизаветы, Софонисба, согласно свидетельству представителя королевского двора Урбино, говорила, что «она не хочет продолжать жить». Все же она согласилась остаться в Испании ради инфант и стать их первой наставницей. Софонисба будет заниматься с маленькими принцессами пять лет, пока не вернется в Италию, чтобы выйти замуж[836].

Только 13 ноября Екатерина собралась с силами, чтобы написать Филиппу. «Мое горе от потери дочери так велико, что Ваше Величество должны простить мне, что я не написала раньше, чтобы утешить вас, как было бы справедливо ожидать», – говорила она[837]. Римскому папе Пию V Екатерина написала, что Господь действует непостижимыми путями. Разве страдание не признак Его любви? Возможно, теперь Господь «удовлетворится количеством печалей и несчастий, которые я получила за последние десять лет, а совсем недавно понесла ужасную потерю королевы, моей дочери». «Не знаю, как я вынесу жизнь без ее поддержки, – добавляла Екатерина, – не только из-за собственных чувств, но и потому, что она была полезна Богу и всему Христианскому миру». Какая награда для матери иметь такое дитя! «Я считаю, что мне очень повезло родить такую принцессу. Меня очень утешает знать, что она умерла достойной католичкой. Я благодарю Бога за то, что оказал ей такую милость»[838].

Екатерина, конечно, горевала как мать. Иногда ее дочь была упрямой, испытывая ее терпение, но таких моментов было немного, и случались они нечасто. Если бы Елизавета прожила дольше – достаточно долго, чтобы увидеть, какие огромные потери нанесут гражданские войны Франции – возможно, она бы предпочла суровую политику своего супруга умиротворительному подходу матери. Кто знает, как бы тогда развивались гражданские войны во Франции? Однако Елизавета не дожила до этого времени. Благодаря обстоятельствам или естественной близости, Елизавета стала союзником и наперсницей Екатерины. Екатерина была властной матерью; она воспитывала в Елизавете послушание, порой используя материнскую любовь как кнут. Однако эта любовь была сильной и искренней. Екатерина верила, что дочь понимает ее. Со смертью Елизаветы ноша королевы-матери стала тяжелее.

Екатерина скорбела и как королева. Политическая потеря не поддавалась расчету. Ее огорчает не только личная беда, писала Екатерина Филиппу, но и знание, что Елизавета служила «сохранению мира и