Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

…Ранним утром показывается в солнечной росе Брест. После недолгой остановки, во время которой вагоны «переобувают» — ставят ходовую часть, пригодную для узкой западной колеи, — поезд отправляется дальше. Легендарная крепость видна над ровным течением Буга, за стеной зеленых деревьев. Тихо на границе. Девочка с косичками умывается из рукомойника, расплескивая капли бугской воды.

Нас приветствуют польские пограничники. Они деловито отмечают транзитным штемпелем паспорта и уходят, дружески козырнув. На польской земле та же картина созидания. Каменщики на лесах укладывают стены новых домов. Дорожные рабочие меняют шпалы. На железнодорожных путях стоят платформы с польскими тракторами и автомашинами. Проносятся за окном поля и леса. Поезд гулко грохочет, пересекая мосты. Мы подъезжаем к Варшаве. Нас встречает Висла с песчаными берегами, посреди которой деловито хлопочут землечерпалки.

…Еще один из рубежей войны. Поезд медленно проходит через Одер. Тихая-тихая река. Багровый отблеск заката лежит на спокойной поверхности реки, мелькает алыми лентами на зеркальных стеклах вагона.

В полночь поезд подкатывает к Берлину. Студенты прощаются с нами и попадают на ярко освещенном перроне в объятия родных.

— До скорой встречи! — успевают они крикнуть на ходу.

На перроне шумно. Вокзал реконструируется, что-то меняется, что-то заново строится. Горы огнеупорных кирпичей высятся на равном расстоянии друг от друга. Кто-то кого-то ожидает, кто-то с кем-то прощается. Девушка в белом платье… Девушка в желтом… Полночь.

И снова мы окунаемся в темноту. Поезд как бы незаметно минует незримую черту — слева Западный Берлин с бешеной световой рекламой, с одинокими манекенами в витринах, одинокими людьми, бредущими по тротуарам.

Утро. За окном дождь. Низкое небо. Серая частая сетка, пропитанная дымом. Промышленные районы Западной Германии. Дортмунд. Эссен. Здесь еще видны развалины. Кельн. Среди новых домов — старые развалины. Мрачные готические своды знаменитого Кельнского собора. Тысячи людей в плащах, с зонтиками в руках торопятся по перрону. Некоторые останавливаются у нашего вагона. Останавливаются возле таблички «Москва — Париж». У одних в глазах удивление, у других — радость, у третьих — растерянность. Около вагона появляются юноши. Их двое. Каждому лет по шестнадцать. Они в коротких кожаных штанишках, с финками за поясом, в темных галстуках, в широких бойскаутских панамах. К верхней губе приклеены сигаретки. Юноши очень изумлены. Один забывает выбросить сигарету, она обжигает ему губу. Они о чем-то говорят, бросая на нас злобные взгляды. Стоят у вагона до тех пор, пока поезд не отправляется в путь. Юноши из Кельна. Каждому не больше шестнадцати лет. Откуда такая неприязнь к нам у этих ровесников поражения гитлеризма? Никогда не исчезнут из моей памяти эти две пары злобных глаз. Пусть помнят о них все, кому на какое-то мгновение показалось, что повсюду распространились мир и благоволение в сердцах!

…Уже после того, как поезд помчался по Бельгии, миновав Ахен, мы разговорились с инженером, работающим в одной из газовых французских фирм. Инженер был недоволен положением Франции в настоящее время. О нет, он не был «левым», он был недоволен забастовками, широко охватившими французскую промышленность! Он несколько странно объяснял забастовочное движение: «Французы — оригинальный народ! Как только им покажется, что они что-либо умеют, так начинают забастовки!» Инженер был одним из технических руководителей фирмы, получал пять тысяч новых франков в месяц, с этой высоты он и относился к тяжелому положению французских рабочих, низкооплачиваемых служащих и технических работников.

Наш собеседник не захотел особенно конкретизировать свои слова:

— Вы едете во Францию, вы журналисты — увидите сами.

Как-то незаметно промелькнула Бельгия. Потянулись пейзажи Франции: поляны, огороженные колючей проволокой, старые, полуразрушившиеся фермы, узкие каналы, по которым неторопливо двигались самоходные баржи. Из-за облаков выбилось солнце. Поезд мчался вдоль пестрых парижских предместий и вскоре с грохотом ворвался на перрон Северного вокзала.

В ПАРИЖЕ

Прямо с поезда угодили в маленький автобус, за рулем которого сидел седой человек в белом халате и очках, напоминавший, скорее, врача-терапевта, чем шофера.

— Мосье Тома, — отрекомендовался он.

Уже позже мы узнали, что мосье Тома не парижанин, а нормандец, живет в Гавре.

— Вся Франция сошла с ума, она готовится к выставке в Москве, — говорила Екатерина Гавриловна Педак — гид туристской фирмы «Транстур». — Французы хотят удивить москвичей показом своей жизни. Не знаю, как это удастся сделать. Старого мы можем показать сколько угодно, а нового? Это так неинтересно! Я тоже готовлюсь к выставке, перевожу названия французских вин на русский язык. Если переводы будут с ошибками, знайте, это мои ошибки… Надеюсь, впрочем, ошибок будет не так много, я понимаю толк в вине.

В начале июня Париж еще многолюден, только с наступлением жары из города начинается утечка в сельские места, на юг, — кто куда может. Я несколько раз бывал в Париже, поэтому, хотя и без ощущения новизны, невольно втягивался в созерцание жизни Парижа, с его сиреневой дымкой по вечерам, неторопливой Сеной, на парапетах которой всегда сидят влюбленные парочки.

Монмартр — центр притяжения туристов. На высоте, возле собора Сакре-Кёр, откуда виден весь Париж, и начинается Монмартр с его описанной и переписанной десятки раз богемой. Бородатые художники делают копии с копий, продают их по сходной цене в руки туристов. Здесь за пять франков могут сделать ваш портрет, и вы, если не очень требовательны, будете довольны приблизительным сходством. Мы наблюдали, как радовалась мама, получив «портрет» своего сына, стоявшего здесь же в красной кофте. А плохо одетый художник прятал в карман пятифранковую монету, тоскливо высматривая по сторонам очередного натурщика.

— За пять франков вы можете увековечить себя! — выкрикивал он хриплым, простуженным голосом. — За пять франков!

Но это еще работа! На центральных улицах Парижа по тротуару ползают художники, выводя цветными мелками людские анфасы и профили, очертания старинных замков и идиллические ветряные мельницы. Здесь же вверх дном лежит шапка, в нее с глухим звоном падают мелкие монеты. Ах, Париж, Париж! Говорят, что это создает твой неповторимый облик. Но почему такой же облик имеет и недалекий от тебя Лондон, где также по асфальту ползают люди с цветными мелками в руках?

Гудит Монмартр. Бродят от лавочки к лавочке с дешевыми сувенирами девицы в узких брючках, с распущенными волосами, с зелеными и синими ресницами, бледными, испитыми лицами. Новая мода?

— О, чем бледнее, чем зеленее по цвету, конечно, девушка, тем современнее. Здесь появилось и словечко, определяющее эту моду, — «трупики», — комментировала эти новшества мадам Педак. — Запомните: трупики.

Сверкает реклама на Елисейских полях, освещая витрины. Проносятся разноцветные, открытые машины… Но вдруг