Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

среди пестрой толпы на тротуаре ты замечаешь женщину на костылях с протянутой рукой… За ней — другую… Вот ходит «живая реклама» — человек, за плечами которого слова, зовущие в ночные дансинги. Затем видишь человека в лохмотьях.

— Это бродяга, — поясняет нам мадам Педак. — Странные люди! Им нравится так жить. У них свое мировоззрение. Помните, как ваш Леонид Андреев писал: голый человек на голой земле?

Да, мы помним, что говорил Леонид Андреев. Но вряд ли человек, стоящий в лохмотьях ночью возле парижского рынка и предлагающий свои услуги для разгрузки автомашин со спаржей и артишоками, читал Леонида Андреева и является его духовным наследником! Вряд ли доставляет удовольствие людям в лохмотьях спать скрючившись под дождем на асфальте под витринами универсальных магазинов.

Не один раз, возвращаясь поздно вечером в гостиницу «Виктория Палас», мы видели этих людей: они лежали, прижавшись к стене, под витринами магазинов, где бюстгальтер против бюстгальтера, модный купальный костюм против модного купального костюма. Вот уж действительно «голый человек на голой земле»!

Для туристов, приезжающих на несколько дней в Париж, падающих с ног к концу дня от посещения Лувра, музея Родена, собора Нотр-Дам, Эйфелевой башни и других памятников французской культуры, многое, возможно, остается и незаметным. Но когда осмотрены музеи и храмы, вы уже не можете не обратить внимание на теневые стороны жизни.

Мадам Педак склонна была по-своему объяснять все это. Указывая на женщин, стоящих по вечерам возле освещенных парадных или прогуливающихся неторопливо на тротуару, она говорила:

— Париж без женщин малой добродетели не может быть Парижем. Можете себе представить, в Париже решили запретить проституцию! И что же? Была демонстрация. Эти женщины шли с плакатами: «Мы платим налоги — мы имеем право на свою работу». Но ведь они и в самом деле платят налоги! И с них берут налоги. Берут, не отказываются.

Да, мы это видели: каждый вечер на том же углу те же женщины, та же синяя юбка, та же белая кофточка, те же ищущие глаза. Каждый вечер на том же самом месте. Каждый вечер…

В дни пребывания в Париже нам случилось прочитать письмо одной эмигрантки, которую девочкой увезли из России.

«…Известно ли вам, — писала она, — что рабочий с женой и ребенком должен платить 280 фр. за темную комнату без окна, а рабочий-араб платит 6 фр. в день за полкровати в мерзком и прогнившем квартале? Служащего и рабочего автоматически «заявляют» для платежа налогов и, если они не внесут в срок нужной суммы, штрафуют; собственник может указывать произвольную сумму своей прибыли и платить налог «по мере возможности».

Крестьянин должен продавать 1 кг салата за 0,10 фр., а потребитель получает тот же салат за франк (прибыль забирает посредник-капиталист). Каждый собственник-капиталист заявляет себя параллельно «директором» своего дела, вычитает назначенное себе жалованье из своего же дохода и после 60 лет получает от государства половину своего жалованья, то есть, кроме прибыли, назначает себе 5000 фр. в месяц, и государство ему выдает после 60 лет 2500 фр. пенсии; рабочий или служащий могут получать 120 фр. после 65 лет, и то если они докажут, что в течение 30 лет работали без перерыва хотя бы на неделю.

За починку зубов (самая обыкновенная вставная челюсть) рабочий должен платить заранее 300 фр., которых у него, конечно, нет. Капиталист пользуется бесплатной починкой, то есть страховое общество возмещает ему все расходы. Из 300 фр. рабочему возмещают 80 фр., и то если он получит от хозяина удостоверение, что зубы ему нужны для улыбки клиентам.

Семьи рабочих и служащих живут по 9 человек в сырых и грязных комнатах, а богатеющие старухи занимают огромные квартиры, сдавая под конторы две-три комнаты по 1000 фр. в месяц.

Говорить об унижении, отвратительном отношении к женщине не приходится. Описать это в двух-трех словах нельзя. Пусть каждый из вас знает, что за каждой рюшкой-финтифлюшкой, нейлоновой юбочкой, неоновой лампочкой стоит труд обиженного, униженного человека — брата, который пришел в жизнь, как и все мы, с таким маленьким и скромным желанием немного полюбоваться природой, любить своих детей и друзей, честно работать.

Мне нет еще 50 лет, а из моих товарищей и подруг школьных, из общего числа 200 человек, 78 погибли от «прекрасной жизни на Западе», честных, одаренных и молодых людей. Все скончались в возрасте до 30—35 лет: самоубийство, туберкулез, сердечные болезни от тоски, унижения, голода среди блестящих огней, умопомрачительных туалетов и равнодушия толпы…»

В РАЙОНЕ ВЕРДЕНА

Разработав маршрут поездки по Франции, ранним пасмурным утром мы отправились в путь. Мосье Тома выглядел особенно торжественно. Он надел темные очки и всем видом показывал, что готов к путешествию. Последнее, что мы увидели на площади, покидая Париж, были усиленные наряды полицейских.

— Или здесь стреляли, — объяснила нам мадам Педак, — или это для сдерживания забастовщиков. Хорошо, что мы с вами едем автобусом: забастовали железнодорожники.

Автобус взял курс на Реймс.

Едва мы покинули предместья Парижа, как заметили разительную перемену даже в самом облике нашего водителя. У него не было уже той неуверенности, с какой он водил машину по Парижу. Однажды он, выехав с площади Инвалидов, вдруг ринулся против уличного потока. Разгневанный полицейский подбежал к нам, но, увидев гаврский номер и бледное лицо шофера, сказал: «В Париже так не ездят». Сопровождаемый улыбками и насмешливыми возгласами шоферов, мосье Тома свернул в сторону. Мадам Педак схватилась за голову.

Теперь Париж был позади, и наш водитель уверенно держал руки на баранке. Вокруг лежали зеленые поля. Мимо проносились небольшие селения. Первая остановка в городке Мо.

— Здесь живет мой сын, — сказал Тома, — он работает на парижском аэродроме Ле Бурже. Не нашел в Париже квартиры, живет здесь.

Мы ехали то вдоль Марны, то пересекая ее по каменным мостам. Потянулись памятные для французского народа места. Изредка встречались аккуратные военные кладбища и памятники французским солдатам. На старых домах виднелись еще отметины от осколков. Марна как бы хранила у берегов своих реликвии кровавой битвы первой империалистической войны.

Сейчас все было мирно. В открытых окнах показывались женщины в передниках, взмахивавшие зелеными пучками.

— Жены ждут мужей к обеду. Так здесь готовят салат. Сначала его намочат, а затем сушат, чтобы осталось немного влаги, — пополняла наши знания мадам Педак.

Кончились зеленые долины, потянулась холмистая местность, сплошь усеянная виноградниками. Кое-где виднелись небольшие хлопотливые тракторы на резиновом ходу.

— Здесь немало советских тракторов: белорусские, харьковские и владимирские, — говорила мадам Педак. — Должна заметить, особенно хорошо работают белорусские.

Промелькнул дорожный указатель «На Реймс». И тут мы заметили, что наш водитель снова заволновался. Руки его