Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

заполняли его маленькую машину и на зависть мосье Тома носились по Ницце и ее окрестностям. Профессия Раймона — художник по мозаике. Его стихия — полы, стены. Вместе с Раймоном мы поднялись на гору, где расположилось похожее на музей кладбище Ниццы. Там, среди белых мраморных памятников и надгробий, увидели темную массивную фигуру в длинном сюртуке, врезавшуюся в розовато-желтое закатное небо. Это был памятник великому русскому писателю и революционеру Александру Ивановичу Герцену, прах которого покоится в Ницце. На подножии памятника простая надпись «А. Герцену — от его семьи, его друзей, его поклонников».

Тихо было на кладбище, шелестели старые деревья, молчали мрамор и гранит, и только пронзительный рев военных истребителей, оставлявших в предвечернем небе длинные ватные следы, напоминал, что шел двадцатый век.

Да, шел двадцатый век со всеми своими особенностями и противоречиями. Активисты из общества «Франция — СССР» пригласили нас к себе в небольшой оффис, где на черной доске были аккуратно выведены мелом слова «короткий» и «тихий». Здесь изучали русский язык. Нам показывали фотовитрины, где на снимках мы узнавали знакомые московские улицы и зубчатые стены Кремля. Нам подарили рисунки, символично изображавшие франко-советскую дружбу.

С восторгом они вспоминали приезд Ансамбля песни и пляски Советской Армии, покорившего французов своим искусством.

Вечером члены нашей группы были приглашены на квартиры к докерам и рабочим Ниццы. Меня пригласил к себе Раймон. Мы поднялись по старой лестнице в его маленькую темную квартиру. Раймон, видно, хоть как-то старался скрасить непривлекательность жилья. Стены были выкрашены в два цвета. Мы сидели за столом в маленькой передней, которая была одновременно и кухней и столовой. Радушная хозяйка, жена Раймона Габриель, работающая телефонисткой на почте, угощала нас чем могла. За столом сидели молчаливая мать Раймона, его сын Мишель, четырнадцатилетний мальчик, увлекающийся футболом и почтовыми марками. В соседней комнатушке спал младший сын Раймона. В качестве переводчицы оказалась маленькая печальная женщина Фаня Львовна. Она не очень хорошо знала русский язык, беседа от этого текла неторопливо. На какой-то срок нас покинул Раймон: у него было неотложное дело. Мы разговорились с Фаней Львовной. Она поведала мне о своей горькой судьбе.

— До войны мы жили в Париже, — говорила она. — Муж мой работал скорняком в меховой мастерской. Когда пришла война, он ушел защищать Францию. Потом вернулся. Это было после капитуляции Франции перед Гитлером. В Париж пришли немцы. Мужа увели. Он был в концентрационном лагере… Я бежала, пряталась… Пыталась узнать судьбу мужа, но напрасно… Напрасно. Его уничтожили немцы. Так я осталась одна. Совсем одна… Приехала в Ниццу. Я портниха. Шью на дому. Нет, я не хозяйка… Мне дают работу на дом, и я шью. Очень трудно жить… Мало платят, но говорить об этом нельзя: можно совсем потерять работу. И так мы работаем не полный год… Сезонно. Весной и летом, когда в Ницце есть спрос…

Мишель прислушивался к труднопроизносимым русским словам. Он начинал изучать русский язык. Габриель сочувственно кивала головой. Она не понимала русских слов, но понимала горе этой маленькой женщины. Людское горе не надо переводить с одного языка на другой.

…Мы возвращались в гостиницу «Эдуард VII» по Английской набережной. В ресторанах гремели оркестры, шаркали по паркету томные парочки. В Ницце начинался курортный сезон.

«СЛОВО «ОПЕРЕТТА» НЕ ПРОИЗНОСИТЬ!»

Этой фразой обмолвилась мадам Педак, когда автобус подъезжал к границе княжества Монако.

— Я умоляю, господа, отнеситесь к моей просьбе серьезно, иначе могут быть неприятности. В Монако это слово не любят.

— Почему? Ведь оперетта — один из любимых театральных жанров…

— Ах, как вы не понимаете, — всерьез волновалась мадам Педак, — вас могут выдворить из Монако! Здесь это слово считается оскорблением государства, даже если оно и не применяется к государству. Ни одна оперетта в мире еще не гастролировала в Монако. Здесь был случай, когда богатая, повторяю, очень богатая англичанка, обиженная тем, что ее не пригласили на какой-то прием к князю Монакскому, воскликнула: «Подумаешь, опереточное государство!» И что вы думаете? Несмотря на то что она сопротивлялась, полицейские буквально вынесли ее из отеля, посадили в автомобиль и выдворили из пределов княжества. Так была восстановлена честь Монакского государства.

Мы пообещали мадам Педак вести себя хорошо, слово «оперетта» не произносить. Что же можно было смотреть в Монако? Только игорный дом в Монте-Карло — средоточие человеческих страстей и фантастических легенд.

Мосье Тома ловко подкатил к подъезду Монте-Карло. Заплатив соответствующую мзду за право входа, мы вошли в большой зал, заполненный до отказа столами с красным и зеленым сукном, на которых лежали круглые фишки. Возле каждого стола топтались люди, сидели старухи, смахивающие на пиковых дам. Бледнолицые крупье лопатками подвигали деньги и фишки. Бесшумно вертелась рулетка. Что-то стыдное было во всем этом зрелище. Люди играли всерьез. И хотя здесь, в нижних залах, шла не такая уж крупная игра, атмосфера стяжательства и отрешенности от других страстей как бы пригибала людей. Вот уж действительно фабрика идиотов. Долго оставаться здесь не хотелось. Мы вышли на воздух, чтобы полюбоваться закатом, окрасившим волны Средиземного моря в розовато-лимонный цвет.

— Это только нижние залы, — проговорила мадам Педак. — Здесь игра по мелочи. Крупная игра идет наверху, но туда простых смертных не пускают. Вообще же Монте-Карло падает. Нет русских купцов, на проигрышах которых в свое время поднялось Монакское княжество. Здесь называют какого-то русского купца, в свое время проигравшего все свое состояние в Монте-Карло. За столь высокий подвиг его оставили на житье в княжестве, положили пенсию, но только с одним условием: он никогда не переступит порог Монте-Карло. Он месяцами сидел напротив входа.

С моря дул прохладный ветерок. Возле Монте-Карло каменщики укладывали мостовую, а бетонщики формовали новый парапет у набережной. Вдруг к нам подошел скромно одетый человек и спросил:

— Вы русские? Из Советского Союза?

— Да.

— Примите наш маленький подарок. Мы любим вашу страну. Мы восхищены Юрием Гагариным. Мы ваши друзья. — Он протянул небольшие картонные коробочки. — Извините, эти сувениры, конечно, не являются типичными для нас, жителей Монако, но других у нас нет.

Уже сидя в автобусе, мы открыли коробочки: там лежали куклы, изображающие монакских полицейских в пестрой парадной форме. Миновав мост, отделяющий Монако от Франции, автобус помчался по направлению к Ницце.

— Теперь вы можете произносить слово «оперетта» сколько угодно, — сказала мадам Педак.

Но этим разрешением никто уже не воспользовался.

ОН ЛЮБИЛ МАЯКОВСКОГО

Наша жизнь в Ницце подходила к концу. Мы стремились в путь. Только мосье Тома чувствовал себя отлично. Он носил темные очки, аккуратно брился, тщательно следил за