Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

К концу 1750-х гг., когда было возбуждено дело Петра Салтыкова, с прогрессом рационализма и декларацией идей Просвещения, следствие могло и не задавать вопросов о богоотступничестве и служении дьяволу, считая такие вопросы вышедшими из компетенции Тайной канцелярии, ведавшей политическим сыском. Впрочем, судя по ответам всех «волшебников», оказывавших услуги Салтыкову, признаний в богоотступничестве они давать не намеревались.

Многократным повторением повсюду аннинского указа 1731 г., именовавшего волшебников не иначе как «обманщиками», государство, судя по всему, подвело практикующих магию подданных к признаниям в мошенничестве и обмане для отвода более серьезных обвинений в богоотступничестве и ереси. Выбирая разную тактику защиты, деревенские знахари русский Трофим Жеребец и малороссиянка Настасья Остафьева уверяли, что односельчан они лечили безденежно{129}; петербургские знахари, напротив, были готовы признать, что их лекарская практика приносила определенный доход. Когда же речь заходила о магических услугах Салтыкову, в Тайной канцелярии все без исключения признавались в обмане, мошенничестве ради наживы, подчинении воле барина, лишь бы избежать обвинений во вредоносной магии, «духовном преступлении», подразумевавшем не отмененную никем смертную казнь через сожжение за «обязательство с дьяволом» (Артикул воинский 1715 г., гл. 1). Например, тот же крепостной крестьянин Трофим Жеребец настаивал, что, траву он давал, «обманывая ево (Салтыкова. — Е. С.)», «не ко умерщвлению, а толко боясь помещика своего» (л. ЮОоб.); Влас Маймист уверял, что согласился наговаривать в бане, «обманывая того человека и желая от оного господина ево получить себе денег» (л. 87об.).

Свободная крестьянка Настасья Остафьева, которая, по ее же собственным словам, знахарское лечение выполняла, «только разве кто даст ей хлеба», лучше других сумела получить оплату за свои «труды». На первом свидании с посланником Салтыкова Настасья отвечала уклончиво, исполняя сложный этикет переговоров с «заказчиком» и набивая себе цену: «И оная-де Настасья на то сказала ему, Антонову: Она-де может посмотреть (а во что имянно посмотреть — того она, Настасья, не выговорила да и он, Антонов, о том той Настасьи не спросил спроста), от чего господин ево с ево госпожею несогласно живут, только без самого господина ево в том селе ей, Настасье, делать неможно, а чтоб-де тот господин ево приехал к ней в то село, и она сама у него обстоятельно спросит, и о том бы-де также, оной господин ево ей, Настасье, даст ли что за труды, отписал он к тому господину своему, и при том оная Настасья говорила ему, Антонову, что де она и Роману Лукяновичу Струтинскому зделала» (л. 144). В следующий раз Настасья подняла вопрос оплаты напрямую: «Я-де много трудилась, а за труды ей ничего нет. И он-де, Антонов, по тому ево требованию и по вышеписанному Салтыкова письму от двух лошадей, на которых он во оное село Василково приехал, третью лошадь, кобылу, да овчинную наголную шубу той Настасье и дал, и при том той Настасье говорил он, что же ему, приехавши <...> [сказать для передачи господину. И она ответила: ] «Так и скажи <...>: к господину ево не ис чего не поедет и делать ничего не будет» (л. 146).

Торговля петербургских знахарей-«волшебников», кажется, и вовсе была лишена таинственности, они получали обычно кто 10 копеек (Игнатий Никитич), кто 25 копеек (Влас Маймист за ворожбу в бане Салтыкова), кто 30 копеек (Гаврила Сарычев за излечение Козловского от рези в животе). Салтыков тешил их обещаниями о пожаловании в случае успеха «30 Рублев», но таких денег никому не заплатил.

Итак, благие пожелания власти искоренить волшебство, признав его надувательством малоразумных (указ 1731 г.), «смеха подобным суеверием» (Духовный регламент), привели к тому, что магические практики сами их исполнители декларативно стали именовать «обманными». Но едва ли это ознаменовало угасание магических верований в России. Очевидно, что для времени, когда рассматривалось дело Салтыкова, ни о серьезном сокращении магических практик, ни о прекращении преследований за «волшебство» говорить не приходится.

В конце правления Елизаветы Петровны почти все незадачливые «волшебники» и знахари встретились с Петром Васильевичем Салтыковым и его служителями в стенах Тайной канцелярии. Следствие продолжалось до конца 1758 г. По высочайшему приговору пособников Салтыкова после телесных наказаний отправили в солдаты, «колдунов» в дальнюю ссылку, а «ведьму» навечно в монастырские труды. Избежали наказания только Трофим Васильев сын Жеребец и Влас Ефимов сын Маймист, умершие в Тайной канцелярии в середине декабря 1758 г.

По милости императрицы Елизаветы Петр Салтыков телесного наказания избежал, но приговор ему был суров: «послать в Соловецкий монастырь, где содержать ево до кончины живота, никуда из того монастыря неисходна», «под караулом для принесения о учиненных им преступлениях Богу покаяния». Он был лишен всех чинов, а движимое и недвижимое имение за вычетом долгов было передано его жене Марье Федоровне и малолетнему сыну Василию (л. 108—108об.){130}.

На вынесении приговора длинная история Петра Васильевича Салтыкова не заканчивается. Со смертью Елизаветы Петровны о бывшем камергере вспомнил Петр III и решил облегчить судьбу ссыльного. В декабре 1761 г. императорским именным указом было предписано: «онаго Салтыкова из Соловецкаго монастыря взять, а послать в самую малую ево деревню, коя б только могла его пропитать, в той же деревне содержать его, Салтыкова, под крепким караулом, не выпуская из деревни никуда, никого к нему посторонних не допускать и писем писать не давать» (ч. 2, л. 5об. — 6), «чтоб жил в той деревне порядочно и никуда из той деревни не выезжал и крестьян не разорял» (л. 258об.).

Однако никакие испытания и затворничество в Соловецком монастыре не повлияли на веру Петра Васильевича Салтыкова в магию и волшебство. Не утратил бывший камергер и надежды приворожить волшебством императрицу, на этот раз Екатерину II. И 26 июня 1764 г. новый приказчик села Вязовое Петр Черторыльский донес: «Салтыков чрез крепостную свою жонку Аграфену Варфоломееву еретичеством делает такой способ, чтоб он принят был в милость Ея Императорского Величества».

Дело возобновилось, но о колдовстве новой малороссийской волшебницы расспрашивали уже в Тайной экспедиции Сената. Там узнали такие замечательные подробности: «762 году октября в первых числех <...> вышеписанная жон-ка Аграфена стояла на дворе вся ногая, распустя волосы, а при ней лежали незнамо какия травы, а против ея на земле стояла в горшке вода, и стоя, смотрела она на звезды и в воду и шептала <.. > А как-де в том же октябре месяце оной жонки муж от Салтыкова послан был в Москву, <...> то спустя недели з две та ево жена, идучи помещичьим двором, на спрос ево, Черторыльсково, скоро ль муж ее из Москвы будет, сказала, что-де