Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

потеряли веру в интеллектуальные постулаты, на которых держалось колдовское поверье, и процессы окончились»{105}. Сторонники идеи аккультурации паствы, напротив, находили основания для прекращения преследований ведьм в успехе, достигнутом церковью в борьбе за души верующих. Ж. Делюмо отмечает, что страх дьявола уменьшался по мере того, как приход стало обслуживать более грамотное духовенство; в борьбе между священником и магом последний проиграл, но не благодаря кострам, а благодаря обновлению христианской жизни верующих{106}.

Между тем в последние годы все чаще стали писать о многообразии факторов, повлиявших на прекращение гонений, и роль культурных изменений перестала рассматриваться как доминирующая{107}.

В круге причин, воздействовавших на сокращение преследований колдовства в Европе, ученые выделили и причины социальные: изменения в социальной структуре общества XVII–XVIII вв., зарождение системы социальной помощи беднякам и все большая доступность профессиональной медицинской помощи способствовали снижению «порога страха» внутри общин, и ведьма перестала осознаваться как единственный источник всех бед и несчастий{108}.

Наконец, «фундаментальным основанием для прекращения гонений» многие историки называют изменения, произошедшие во властных структурах — от верховной власти до местных магистратов и учреждений, им подобных. На преобладание политических причин, вынудивших власть ограничить и прекратить «охоту на ведьм», указывают материалы ряда стран Европы XVIII в.{109} В прочтении американского историка Б. Левака, растущее нежелание европейских юридических систем осуждать подозреваемых в колдовстве и даже предавать их суду предшествовало интеллектуальным переменам, а не следовало за ними: центральная власть постепенно ограничивала или вводила запрет на пытки, становилась все более требовательной к доказательствам и уликам, наконец, стала наказывать тех, кто допускал расправу над «ведьмами». По мере того как сокращалось число колдовских процессов, из приговоров исчезало и слово «колдовство», в большинстве законодательных актов европейских государств от Британии до России колдовство все чаще стало именоваться не иначе как «мнимое», а приносимый им «вред» не связывался с вмешательством дьявола{110}.

В XVIII в. Россия в том, что касалось преследования магических верований, наконец оказалась вполне «европейской» державой. Используя опыт законодательства стран Запада и накладывая его на собственные реалии{111}, Россия в век Просвещения пережила и периоды активного преследования волшебников, и почти полное прекращение «колдовских» процессов. Но до настоящего времени остается малоизученным вопрос о том, что лежало в основе выносимых в течение XVIII столетия приговоров российским «волшебникам»: декларируемый правительством рационализм и прагматизм в преследовании «обманств», просветительская оппозиция суевериям или не преодоленный страх перед магическим и вера в его силу.

Можно ли согласиться с мнением Е. Н. Елеонской, высказанным почти столетие назад: «Семнадцатый век в своей истории заговора и колдовства на Руси может считаться последним временем их значимости»?»{112}

Уверенность в том, что и XVIII в. таил в себе немало «волшебного» и что значимость веры в магическое для человека века Просвещения была вполне реальным фактором его бытия и мировоззрения, дала главный импульс для изучения следственных дел о русских волшебниках в этой книге.

Глава 2

О «сумасбродном волшебстве»

камергера Петра Салтыкова

В марте 1758 г. в Тайной канцелярии слушали показания камергера Петра Васильевича Салтыкова (ок. 1724 — после 1796) о том, как он рассыпал в Зимнем дворце колдовское зелье в надежде снискать милость государыни императрицы Елизаветы Петровны{113}. Кажется, впервые за более чем полвека, прошедших после обвинений стольников Андрея Ильича Безобразова и Никиты Борисовича Пушкина{114}, перед следствием по обвинению в попытках магическим способом повлиять на волю высшего правителя предстал столь высокопоставленный вельможа («Семья Салтыковых была одна из самых древних и знатных в империи», — заметила в своих «Записках» Екатерина II{115}).

Документы по делу Петра Салтыкова продолжали поступать в подшивки, заведенные Тайной канцелярией, вплоть до 1796 г. и составили около 1000 листов{116}; «преступлениями» бывшего камергера интересовались, его судьбу решали две императрицы — Елизавета Петровна и Екатерина Великая, и два императора — Петр III и Павел!. Несомненный интерес дело Петра Салтыкова сохраняет и поныне, прежде всего тем, как «суеверие» камергера свело удивительным образом две культуры — традиционную народную и «европеизированную» придворную. Материалы, собранные в связи с преступлениями Салтыкова, весьма информативны для исследования собственно магических верований и находят многочисленные параллели и дополнения в десятках «колдовских процессов» XVIII в. Между тем уникальность дела Салтыкова для историко-антропологического анализа заключается еще и в том, что в руках исследователя оказываются документы, относящиеся, казалось бы, к разным «жизням» одного человека: позволяющие приоткрыть повседневную жизнь в отношениях с членами семьи, в придворных интригах и заботах о фамильных чести и состоянии, и жизнь «потаенную» с ее греховными страстями и магическими практиками, с верой в возможность только «волшебством» разрешить задачи жизни повседневной.

Петр Васильевич Салтыков был старшим сыном генерал-аншефа, генерал-адьютанта и генерал-полицмейстера Санкт-Петербурга, сенатора, обоих российских орденов кавалера Василия Федоровича Салтыкова (1675–1754 или 1755), братом красавца Сергея — первого фаворита Екатерины Великой{117}.

В «повседневной жизни» Петр Салтыков предстает в начале 1750-х гг. счастливцем, вполне успешно устроенным при дворе и вхожим в самые высокие общественные сферы. По мере сил он управлял делами большого имения с многочисленными деревнями и тысячами душ крепостных, и его указания управляющим не позволяют предположить в Салтыкове человека, не отвечающего за свои поступки{118}. Между тем в «Записках» Екатерины Великой Петр Салтыков удостоился весьма нелестной характеристики: «Это был дурак в полном смысле слова, у него была самая глупая физиономия, какую я только видела в моей жизни. Большие неподвижные глаза, вздернутый нос и всегда полуоткрытый рот; при этом он был сплетник первого сорта...»{119}.

Прагматичной просветительнице императрице Екатерине П. В. Салтыков, безусловно, должен был казаться «потешным» глупцом не только из-за его внешности, но и благодаря почти маниакальной приверженности «суеверию» — чародейству и волшебству.

Вера в магию, толкавшая Петра Салтыкова на постоянные поиски волшебников, очевидно, усилилась в связи с неудавшейся семейной жизнью. В 1751 г. после расстройства его свадьбы с принцессой Курляндской Петр Васильевич женился на княжне Марье Солнцевой-Засекиной, у них родился сын Василий, но брак с самого начала был несчастливым. На допросе в Тайной канцелярии в 1758 г. Петр Салтыков заявил, что «при женитбе ево на жене Марье Федоровне, оная жена ему на другой день опостылила» (л. 13){120}. Разгадка неладов супругов Салтыковых заключалась в греховной страсти, которую Петр Салтыков еще до