Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

в Зимнем дворце Салтыков выполнил все требования этого действа: «появ тот порошок, имея у себя не более дни з два, поехал во дворец, а которого месяца и числа, не упомнит, толко в тот день был при дворе куртаг, и приехав ко двору, взошед в переднюю комнату, означенной из бумашки порошок высыпал в руку и зажал в горсть, и потом, как прошел за стоящих в гранодерском уборе сержантов, в двери, ис коих ея императорское величество соизволит выходить обыкновенно в галерею, тот порошек из руки своей высыпал на пол, ибо он, по словам означенного мужика, думал в истинную, что естли всемилостивейш[ая государыня. — оборвано] чрез тот порошек перейдет... будет милостива...» (л. 16об. — 17).

Между тем, когда и «волшебство» Игнатия Никитича результата не принесло, по указанию П. В. Салтыкова поиски «настоящего» чародея продолжились. На этот раз к камергеру был приглашен 60-летний Влас Ефимов сын Маймист. Когда Маймист вылечил желудочную болезнь Василия Козловского, фаворит камергера поинтересовался, может ли Влас сделать, чтобы господина «отпустили в Москву». Готовый к услугам знахарь вскоре был в камергерской усадьбе, и в Петербурге середины XVIII в. снова было совершено вполне традиционное магическое ритуальное действо: Маймиста принимали в бане, над травой был произнесен магический текст и «волшебную» траву колдун указал класть «под пяту» (л. 21об.). Вельможа Петр Салтыков и в этом магическом ритуале выполнил отведенную ему роль: траву в башмак клал, «с нею ходил и об отпуске себе в Москву просил, токмо де он тогда в Москву отпущен не был». Только после этой зримой неудачи «Салтыков, видя, что в той траве ползы никакой нет, оную траву бросил...» (л. 23об.) и... потребовал, чтобы ему прислали новых ворожеев.

Вскоре Салтыкову доложили, что в коломенском имении нашли двух крестьян Назара и Алексея, а приказчик украинского имения отыскал колдунью-малороссиянку. Новые «волшебники», кажется, согласились помочь Салтыкову разрешить отношения с супругой и снискать милость государыни. По показаниям салтыковского фаворита Козловского (расспросных речей Назара и Алексея не сохранилось, возможно, эти крестьяне не были сысканы), Назар вышел на двор, а потом вошел в избу и дал «корешок серинкой», чтобы «барин ево тот [корешок] носил на шее», Алексей тоже вышел во двор и, войдя в избу, дал «воску белова, и при отдаче оного воску оной Алексей говорил ему, Козловскому, точно такие ж речи, как и означенной Назар» (л. 52). Ни о каких магических словах и действиях этих двух «волшебников» Козловский не упоминал, но и корешок, и воск обычно после произнесения над ними заговора являлись важными предметами в магическом ритуале оберегания. «Те корешок и воск, привязав на ленточку», Петр Васильевич Салтыков носил на шее (л. 52об.), а выбросил в нужник только перед арестом и началом следствия.

Показания приказчика украинского села Вязовое Степана Антонова и ворожеи Настасьи Остафьевой содержат замечательные подробности о реализации мечтаний санкт-петербургского вельможи через магические обряды уже не великорусской, а малороссийской традиции. Так, Настасья Остафьева велела Салтыкову совершить следующий ритуал симпатической магии, но якобы не для умерщвления супруги, а «чтоб жить с женою в совете»: «Надобно сварить, взявши у госпожи рубашку черную, кою она скинет, и в чистой воде у рубашки то место, которое запотеет над мышкою, чистою водою обмыть, и в той воде оную траву сварить, и сваривши, ту траву вместо чаю пить давать той госпоже ево пить, да и господин бы пил, и выпили б они по три чашки, и когда б им Бог пошлет, то они согласно будут жить, и на Козловского госпожа сердитца не станет, и милостива до него будет» (л. 149—149об.).

Приведенные описания «волшебных» действий показывают, что при существенном разнообразии магических средств — трав, кореньев, соли, воска, пота, при перекрещивании различных традиций (коломенской, великолуцкой, северо-западной, московской и путивльской малороссийской{125}) исполнение колдовского магического ритуала (или его имитация!) сохраняет устойчивые архаичные очертания.

Существует, однако, и целый ряд недосказанностей, противоречий, расходящихся с хорошо изученной мифологической схемой «правильного» исполнения аналогичных ритуалов. Прежде всего следует отметить, что заказ Петра Салтыкова требовал обычно действий вредоносного свойства, предполагающих обращение к демоническому началу и богоотступничество. Однако Тайной канцелярии ни разу в период следствия не удалось добиться показаний о «черной магии», то есть собственно колдовстве, а отдельные символы демонического действа — «нашептывание» Власа Маймиста в бане, указание магический предмет класть под пяту, приготовление отвара с потом жены Салтыкова (объекта магического действа) — не позволяют восстановить подлинную картину вредоносного или приворотного заговорно-заклинательного акта.

Явно не соответствует мифологии вредоносного колдовства обращение «волшебников» в наговорных словах к имени Божьему. Трофим Жеребец в ответ на недовольство помещика («даешь травы и коренья, да ползы никакой нет, и знать де ты не такой даешь, и за это де тебя надобно высечь кнутом») сказал: «в том воля Божья, знать де Бог бережет» (л. 118— 118об.); Настасья Остафьева уверяла: «Когда-де Богу она помолитца и Бог ей поможет — то господин ево с своею женою жить согласно станут, и жена ево в послушании у него будет» (л. 146), Гаврила Сарычев «сказывал... что де он его императорского высочества камергеру Льву Александровичу Нарышкину{126} пособил, что де и ныне его императорское высочество ево, Нарышкина, очень жалует, и он-де, Нарышкин, поныне за него (то есть колдуна Сарычева. — Е. С.) Бога молит...» (л.22); аналогично набивала себе цену и Настасья: «Оная Настасья говорила ему, Антонову, что-де она и Роману Лукяновичу Струтинскому зделала... что он век будет Бога за нее молить и за труды ее он не оставил» (л. 144).

Так к кому же обращался камергер Петр Васильевич Салтыков в 1754–1758 гг., желая извести свою супругу и тещу и сделать милостивой императрицу? К незадачливым знахарям, добрым ворожеям или к колдунам? Если к колдунам, то почему они не ведали способов призывания черных сил и боялись погубить душу?{127}

Представшие в Тайной канцелярии знахари, конечно, могли лукавить, но все единодушно уверяли, что волшебства, ворожбы и еретичества они не ведали{128}. Возможно ли, что настоящих колдунов Салтыкову сыскать так и не удалось, а те, к кому он обращался, и на самом деле не были «знающими», то есть хранителями сокровенных магических практик? Анализ двух сотен судебно-следственных дел о волшебстве и колдовстве в России XVIII в. приводит к заключению, что следствию крайне редко удавалось получить признания «волшебника» о том, что он колдун или ведьма... Известные признания в порче, как и в деле Салтыкова, вовсе не предполагали богоотступничества или содержали богоотступничество в архаической