Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

называются чортово говно, коими он куривал скотину, стопка, в коей имеется квасцы, купорос и ярь зеленая, который присыпал он к ранам и лечивал французскую болезнь, одна скляночка порозжая, в коей было канфара, коею мазал он руки и ноги от лому и от опухоли, семь камешков да зуп свиной, на которыя он от разных болезней делал... наговор и теми камешками и зубом тер тело» (л. 82об.).

Таким образом, дознание, проведенное Тайной канцелярией в 1758 г., не найдя ни у одного из привлеченных к следствию знахарей никаких вредительных для человека кореньев, трав или минералов, смогло зафиксировать лишь довольно простые лекарские приемы, используемые для исцеления от разных недугов. Правда, рассказывая о знахарской практике, трое — Игнатий Никитич, Влас Маймист и Гаврила Сарычев — признались, что лечили с наговором. Но в этих признаниях ничего таинственного не было: соединение в травниках и лечебниках естественных рецептов и заговорно-заклинательных текстов, канонических молитв и апокрифов вряд ли вызвало бы удивление современников{124}. Тем более что Игнатий Никитич и Влас Маймист пытались внушить следствию, что произносили христианские молитвъг. Игнатий уверял, что, «обманывая людей, бутто б он умеет ворожить, говаривал... [здесь и далее во многих местах оборвано] слова: «Буди Бог кр... назвав того человека... давана бывала именем... не яко человек, но яко Бог, говорил же «Помяни Господи... и всю кротость ево... говорил царь Давыд...»» (л. 62), а Влас Маймист сообщил, что будто бы шептал над травою: «Господи Иисусе Христе Боже наш» (л. 88). Только старик Гаврила Сарычев признался, что всегда лечил с настоящим заговором, выученным им в детстве от отчима-крестьянина: «На море, на кияне на острове Буяне лежит камень, а в том камне заец, а в зайце утка, а в той утке... [ейцо?], от тово ейца дает свет р[абу Ва]силию, а я, раб Гаврила, нагов[ариваю] и отговариваю на соль сей... (оборвано) помилуй, Господи, раба своего Василия от при... и притчи, и от всякой болезни, и как стрела стреляет, камень разбивает и дьявола убивает, так я, раб Гаврила, отговариваю раба Василь[я]... болезни и скорби. Пади сия... на землю, а з земли на воду..., на бел горючь камень, а с ка[мня] на буйныя ветры, втемныялесы... сухое дерево, на осину или наб... или на колоду на гнилую, а я от[говари]ваю по ево век, по ево смер[ть] гробову доску» (отточием обозначены утраты текста; л. 81).

Между тем вовсе не случайным кажется, что, прослышав о лекаре, который пользовал от «французской болезни» или от болезни живота, камергер Салтыков требовал незамедлительно узнать, не может ли оный «лекарь» испортить или присушить, умилостивить. Очевидно, знахарство в восприятии современников Петра Салтыкова не только граничило, но и смешивалось с колдовством. Иначе и в «Церковном словаре» 1773 г., составленном катехизатором Московского университета просветителем-протоиереем Петром Алексеевым, не появились бы такие статьи:

«Ворожея — то же что волхв, чародей, колдун, отравник, обаянник».

«Зелейник — который травами лечит болезни, или на травы и коренья наговаривает, т. е. чаровник».

Вполне вероятно, что и лекари-зелейники, крепостные и свободные, не всегда могли устоять перед посулами и добровольно принимали на себя образ знающего ведуна.

И вот в расспросных речах обвиняемого, свидетелей и семи знахарей-«волшебников» перед следствием раскрылись разнообразные и в то же самое время повторяющие древнюю традицию приемы не знахарского, а колдовского ритуала.

Первым из известных по документам следствия «волшебников» вызвался «помочь» барину деревенский коновал Трофим Жеребец. В 1754 г. он уже готовил по требованию Салтыкова «травы, якобы называемой сердечник, и велел той жене ево давать в квасу, причем и уверял ево, Салтыкова, что, ест-ли она ту траву ево выпьет, то, конечно, умрет» (л. 1). Эту же траву Салтыков отправил через дворового и к теще, княгине Солнцевой-Засекиной, чтобы насыпать той травы вокруг тещиного дома и навсегда забыть о старой княгине. Только дворовый на следствии сознался, что из боязни траву выбросил по дороге к дому княгини (л. 113об.).

Предложенный Трофимом Жеребцом древний магический прием «переступания» через «волшебное средство» Салтыков применит в своей жизни еще не раз, но уже не в имении тещи, а на пути императриц Елизаветы и Екатерины.

Магическую смесь для умилостивления императрицы Елизаветы Петровны Салтыков получил от петербургского знахаря Игнатия Никитича. На Литейную улицу к дворнику-знахарю Салтыкова привел его управляющий. И вот как была записана беседа камергера и колдуна в материалах следствия:

Войдя в дом Игнатия Никитича Петр Салтыков произнес: «Здравствуй-де, мужичок, мне есть с тобою нужда поговорить! — и, выговоря те слова, он, Салтыков, с тем мужиком пошел в другую оной избы перегородку» (л. 14об.).

По свидетельству Игнатия Никитича, «уединясь, ему Салтыков говорил: «Я-де слышал, что ты умеешь ворожить, так, пожалуй, зделай ты мне это, чтоб у меня жена умерла и сперва б занемогла, также зделай ты мне эдакую милость, что все-милостивейшая государыня была до меня милостива и отпустила б меня в Москву», — говорил» (л. 59).

«И он де, Никитин, обманывая того Салтыкова и желая от него получить денег, тому Салтыкову о том, что я-де тебе в этом помочь сделаю, толко-де у меня теперь нет готова-го снадобья, также и для жены вашей травы, а пришли ко мне после человека своего или хотя сам пожалуй приезжай, а я-де пришлю к тебе два пузырка да порошок с некоторым надобьем [так!], и ты-де те пузырки брось в реку — один на берегу, а другой на другом берегу, и так-де ты отпущен будешь в Москву, а оной-де порошок подсыпь во дворце, где ходить изволит государыня, и естли-де государыня через те порошки перейдет, то будет до тебя милостива, — сказал. И потом оной Салтыков, не говоря более ничего, пошел от него из избы вон, и на другой день поутру означенной Толмачев к нему, Никитину, пришел... и он-де, Никитин, взяв стоящие в показанной другой перегоротке в поставце два пузырка и один в бумашке порошок, означенному Толмачеву отдал... И оной Салтыков, взяв ту бумашку, говорил ему: «Ну, старик, естли мне зделается от государыни милость и отпущен буду в Москву, то-де и тебе дам тритцать рублев». И он, Никитин, сказал тому Салтыкову: «Не бось-де, зделается, я-де и во дворец ко многим хожу». И потом оной Салтыков, простясь с ним, из ызбы от него пошел» (л. 59—60об.).

В примечательном разговоре Салтыкова и дворника-колдуна присутствуют, кажется, все необходимые составляющие традиционного магического ритуала: произнесение слов, использование символики реки с правым и левым берегами и магическое «переступание» через волшебное средство. И как выясняется,