Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

исходившая от турецкой мощи. Ислам, которого церкви давно перестали считать серьезным религиозным противником, теперь перестал быть даже военной угрозой. С турецкой стороны мы также обнаруживаем признаки нового осознания того, что земли за рубежом — это больше не пустошь, населенная невежественными неверными варварами, которых можно завоевать, а затем на досуге обратить в свою веру или подчинить, но опасный враг, угрожающий самому будущему империи.

Угроза западной морской мощи стала очевидной уже в начале шестнадцатого века. Лютфи-паша, великий визирь Сулеймана Великолепного, рассказывает, как однажды султан Селим I (1512–1520), завоеватель Сирии и Египта, сказал своему главному советнику: «Моя цель — завоевание страны франков». На это советник ответил: «Мой султан, ты живешь в городе, чей благодетель — море. Когда море небезопасно, корабли не приходят; а когда корабли не приходят, процветание Стамбула кончается». Султан Селим был уже при смерти, когда состоялся этот разговор, и ничего не предпринял. Лютфи-паша вновь поднял этот вопрос при Сулеймане и сказал ему: «При прежних султанах было много тех, кто правил сушей, но мало тех, кто правил морем. В ведении войны на море неверные превосходят нас. Мы должны одолеть их».[25] Турки их не одолели, и урок был со всей жестокостью подтвержден катастрофическим поражением османов в великой морской битве при Лепанто в 1571 году.

Удар был тяжёлым, и османы, что характерно, не пытались его скрывать. Современный турецкий документ, приводящий донесение бейлербея Алжира, описывает результат с классической лаконичностью:

Флот империи встретился с флотом нечестивых неверных, и воля Аллаха обратилась иначе.[26]

Примечательно, что если в европейских анналах эта битва известна по названию греческого порта, близ которого она произошла, то в турецких хрониках её именуют просто сингин — турецкое слово, означающее сокрушительное поражение или разгром. Однако битва оказалась менее решающей, чем представлялось поначалу: османы смогли восстановить значительную часть своей военно-морской мощи в Средиземноморье и удержать все свои владения от нападений. Один турецкий хронист сообщает, что когда султан Селим II (1566–1574) спросил великого визиря Соколлу Мехмед-пашу о стоимости постройки нового флота взамен кораблей, уничтоженных при Лепанто, великий визирь ответил: «Мощь империи такова, что пожелай мы оснастить весь флот серебряными якорями, шелковым такелажем и атласными парусами, мы смогли бы это сделать».[27]

Поражение османских армий в Европе было куда серьезнее и гораздо легче поддавалось осмыслению. Оно привело к утрате крупных провинций и появлению новой угрозы для оставшихся и, что важнее всего, к коренному изменению в отношениях между империей и её соседями и врагами.

Пытаясь смягчить последствия этого поражения, турки впервые прибегли к новому для себя средству — дипломатии — и приняли новую тактику: искать помощи у западноевропейских стран, в данном случае Англии и Голландии, чтобы те выступили посредниками от их имени и уравновесили враждебную мощь ближайших соседей.

Были и более ранние попытки подобных переговоров с западными державами. Сулейман заключил своего рода соглашение с Франциском I Французским против держав Габсбургов, которое французы — как и их европейские противники — рассматривали как союз.

Турки видели это несколько иначе. Один турецкий автор XVI века пишет:

Бей Франции [титул, низводящий этого монарха до уровня османского провинциального наместника] всегда заявлял о своей приверженности [турецкое слово — интисаб, обычно употреблявшееся в контексте отношений патрона и клиента] Порогу Гнезда Счастья и проявлял преданность Порте, обители могущества… оказавшись в осаде и посовещавшись со своими визирями и советниками, он нашёл, что все они согласны — мудрейшим и наилучшим выходом для них будет искать убежища и связаться с мир объемлющим престолом султана.

И тогда бей Франции отправил в Стамбул посла просить о помощи и доставить следующее послание:

Безжалостный враг победил и одолел нас с поддержкой и помощью злокозненного короля злосчастных венгров. Если бы султан мира великодушно соизволил отразить этого проклятого пособника наших недругов, мы тогда сумели бы встретить его и сразиться с ним и были бы в силах расстроить их злые умыслы. Рабами, исполненными благодарности Властелину Величия, мы бы усердно склонили наши выи и преклонили головы под ярмом послушания ему.[28]

Славный и великодушный султан, говорит историк, тронутый жалостью к бедам несчастного француза, решил помочь ему, и османские армии выступили, чтобы покарать проклятых и ничтожных венгров.

В 1552 году французы и турки даже действовали сообща против испанских портов, которые упоминаются вскользь в некоторых, но не во всех османских хрониках.

К концу шестнадцатого века велась некоторая переписка с королевой Елизаветой I Английской по самым разным предметам, включая периодические ссылки на возможность единого фронта против общего врага в лице Испании. Но переговоры шли от случая к случаю, а инициатива исходила главным образом с западной стороны. Для турок они не имели насущного значения и не принесли никаких результатов. Однако после второго поражения под Веной возникла новая дипломатия, надолго определившая модель поведения. На протяжении восемнадцатого века среди османов начинает пробиваться сознание того, что они больше не Исламская империя, противостоящая христианскому миру, а лишь одно государство среди нескольких, среди которых могут быть как враги, так и союзники. Принять эту идею было непросто, и даже в конце восемнадцатого века она всё ещё встречала сопротивление. Турция воевала и с Россией, и с Австрией. С известной убедительностью было высказано предположение, что имело бы смысл заключить договоры со Швецией, которая тоже находилась в состоянии войны с Австрией, и с Пруссией, которая могла бы отвлечь Австрию с тыла. Соответственно, с обеими странами были подписаны договоры, в 1789 и 1790 годах, равнозначные военным союзам. Турки уже давно свыклись с сосуществованием с европейскими державами и даже с отношениями, для которых они обычно использовали такие слова, как «дружеский» и «дружба». Европейцы иногда рассматривали такие отношения как союзы; турки — никогда, и идея союза с христианскими державами, даже против других христианских держав, была странной, а для некоторых — омерзительной. Военный судья Шанизаде осудил подобный союз как противоречащий священному закону, сославшись в обоснование на аят из Корана: «О вы, которые уверовали! Не берите врага Моего и врага вашего своими друзьями».[29] Возражение военного судьи было отклонено главным муфтием Хамидизаде Мустафой Эфенди, который привёл изречение Пророка: «Бог поможет делу ислама людьми, которые не относятся к исламу», а также другие тексты и доводы.[30] Это мнение возобладало, хотя многие находили его неприемлемым.

Джихад в старом стиле продолжался лишь в одном регионе — в западном Средиземноморье. В Варварийских государствах, независимом королевстве Марокко и