Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

со времён Крестовых походов предприняла военное вторжение в самое сердце ближневосточного ислама. В 1798 году французская экспедиция под командованием генерала Бонапарта высадилась в Египте, тогда османской провинции, и без особого труда оккупировала его. Французская оккупация была недолгой, и впоследствии Египет был возвращен под власть мусульман. Однако этот эпизод продемонстрировал как стратегическую важность, так и военную слабость арабских земель, доселе защищенных могуществом и, в ещё большей степени, авторитетом Османской империи.

Гораздо более важным следствием этого третьего события стало проникновение в исламские земли новых идей Французской революции. Это было первое идейное движение в Европе, которому удалось пробить барьер, отделявший мир неверных от мира ислама, и оказать глубокое влияние на мусульманскую мысль и действия. Одна из причин этого успеха, тогда как все предыдущие движения терпели неудачу, несомненно, заключалась в том, что Французская революция была светской — первым великим социальным и интеллектуальным потрясением в Европе, нашедшим идеологическое выражение в нерелигиозных терминах. Такие более ранние европейские движения, как Возрождение, Реформация, научная революция и Просвещение, прошли для исламского мира бесследно, даже не будучи замеченными. Возможно, главная причина этого в том, что все они были в той или иной степени христианскими по форме своего выражения и потому не могли проникнуть сквозь интеллектуальную оборону ислама. Секуляризм как таковой, разумеется, не обладал для мусульман особой привлекательностью — скорее наоборот; но идеологию нехристианскую мусульмане могли рассматривать с той отстраненностью, какая была невозможна по отношению к доктринам, запятнанным связью с соперничающей религией. В такой светской или, вернее, религиозно нейтральной идеологии мусульмане могли даже надеяться найти талисман, который откроет им секреты западного знания и прогресса, не подвергая опасности их собственные традиции и уклад жизни.

Поначалу правящие элиты Турции не смотрели на события под таким углом. Когда революция распространилась из Франции на другие европейские страны, они по-прежнему видели в ней внутреннее дело Франции или, в крайнем случае, христианского мира. Османскую империю, как мусульманское государство, хаос в христианском мире не тревожил, и она была невосприимчива к заразе этой христианской болезни. Некоторые даже усматривали возможные выгоды. В январе 1792 года Ахмед Эфенди, личный секретарь султана, отметил в своём дневнике, что революция, отвлекая внимание европейских держав и давая новую пищу их алчности, облегчила жизнь османам. Он благочестиво заключил: «Да ниспошлет Аллах, чтобы смута во Франции распространилась, подобно сифилису [фиренги], на других врагов империи, ввергла их в длительную междоусобную борьбу и тем самым принесла плоды, благотворные для Империи. Аминь».[34]

Несомненно, именно эта вера в свою неуязвимость побудила турок отклонить зондирование русских о совместных действиях против Франции и даже более скромную просьбу, поданную совместно австрийским, прусским и русским посланниками, — запретить французам в Турции носить трехцветные кокарды. Османский историк Джевдет-паша приводит разговор:

Однажды австрийский главный драгоман явился к реис-уль-куттабу Рашиду-эфенди и сказал: «Да покарает Господь этих французов по заслугам: они причинили нам немало огорчений. Ради всего святого — прикажите вы только сорвать с их голов эти кокарды!» На эту просьбу Рашид-эфенди отвечал: «Друг мой, мы не раз вам говорили, что Османская империя — мусульманское государство. Никто у нас не обращает ни малейшего внимания на их значки. Мы признаём купцов дружественных держав гостями. Они носят на голове какой хотят убор и прикрепляют какие им угодно значки. И если б они водрузили себе на головы корзины с виноградом, Высокой Порте нет дела до того, зачем они это делают. Вы напрасно тревожитесь».[35]

В октябре 1797 года по Кампо-Формийскому миру французы ликвидировали Венецианское государство и империю и поделили её владения с Австрией. Сами они присоединили Ионические острова и несколько пунктов на прилегающем побережье Албании и Греции. Франция и Турция, веками бывшие друзьями, отныне стали соседями — и старая дружба зачахла от такого напряжения. Когда эллинские граждане Французской республики оказались непосредственно по соседству с райей османской Греции, контраст невозможно было скрыть, а контакта — избежать. Вскоре османский губернатор Мореи начал посылать в Стамбул тревожные донесения. Французы, докладывал он, несмотря на свои заверения в дружбе к Высокой Порте, питают против неё серьёзные замыслы. Как наследники венецианцев, они будто бы даже намереваются потребовать возврата прочих бывших венецианских владений, таких как остров Крит и сама Морея. И это ещё не всё. Сообщалось о вызывающих тревогу собраниях и церемониях по ту сторону границ империи, о речах о свободе и равенстве и даже о восстановлении древней славы Эллады.[36] На сей раз, когда новый русский посол говорил об этих материях и об угрозе, которую события во Франции представляли для всех установленных режимов, паши слушали внимательнее, а османский реис-уль-куттаб Ахмед Атыф-эфенди составил для высшего государственного совета памятную записку, где обсуждалось приглашение австрийцев и русских к османам присоединиться к коалиции против Франции, дабы предотвратить распространение революции. Столь необычное понятие требовало пояснений, и Ахмед Атыф-эфенди добросовестно их изложил:

В свете вышеизложенных наблюдений рассматриваемый вопрос заключается в следующем: подвержена ли империя той же опасности, что и прочие государства, или нет? Хотя с самого начала этого конфликта империя избрала путь нейтралитета, она не удерживалась от изъявлений дружбы и доброй воли и вела себя таким образом, что фактически оказывала помощь Французской Республике, доходя до того, что вызывала неоднократные протесты прочих держав. Во времена, когда Франция находилась в тяжких затруднениях и страдала от недорода и голода, империя дозволила вывоз обильных припасов из богохранимых пределов и перевозку их во французские порты и тем спасла их от мук голода. В возмещение же Французская Республика и её генералы словом и делом не переставали пытаться совратить подданных империи. В особенности, во время раздела Венеции, они захватили острова и четыре города на материке близ Арты, именуемые Бутринто, Парга, Превеза и Вонитца; их действия по возрождению образа правления древних греков и установлению в этих местах режима свободы являют, безо всякой нужды в комментариях и объяснениях, злой умысел их сердец.[37]

И здесь уязвимыми сочли греческих и прочих христианских подданных империи, а не самих мусульман. Но 1 июля 1798 года экспедиция Бонапарта высадилась в Александрии и открыла новую эру в исламской истории.

То, насколько мусульмане того времени не сознавали происходящего и не верили в него, отразилось в рассказе, который даёт египетский историк аль-Джабарти в своей повседневной хронике этих беспрецедентных событий:

В воскресенье, 19-го числа священного месяца рамадана сего года (1213/1798), прибыли в [Каир] с посыльными из портового города Александрии