Василиск античных врачей и магов - Александр Григорьевич Юрченко

же исчезнет, и бобовые станут лучше — трава эта, так же, как и лев, боится петуха. Иные на основании опыта советуют полить кровью петуха семена, предназначенные для посева, и тогда львиная трава им не повредит» (Геопоники. II. 42. 2–4).

Все эти случаи входили в число примеров почти неисследованной античной теории природных «симпатий» и «антипатий», где симпатия есть «притяжение», а антипатия — «отталкивание». Сторонниками этой теории признавался природный факт существования союза между сходными силами и противостояния сил, между собой не сходных.

Фонд сведений, собранных парадоксографами в книги и предложенных для размышления, опирался на навыки и наблюдения нескольких специализированных групп: а) составителей лекарственных снадобий, использовавших в своих практиках любые субстанции минералогического, растительного[17] и животного происхождения; как пример, рецепты, собранные в популярном сборнике «Медицина Плиния»{30}; б) знатоков земледельческой магии, ведавших о таких тонких вещах, как «война» растений; в) охотников на диких зверей и морских животных. Отличительной особенностью этой суммы знаний было признание магических причинно-следственных связей, тогда как античная наука исследовала естественные связи. У них был и общий предмет интереса, в частности, зоопсихология. Перевод одного из таких сборников издан; «Рассказы о диковинках» включают 178 сюжетов{31}. Вот четыре примера из этого сборника, необъяснимых в рамках современной научной картины мира: «У кинхропов во Фракии есть небольшой источник, вода которого на вид чиста и прозрачна и не отличается от простой воды, однако всякое животное, испив ее, немедленно умирает»; «Рассказывают, что в Аргосе есть разновидность саранчи, называемой «скорпионоборцы». Завидев скорпиона, эта саранча сейчас же к нему устремляется, так же поступает и скорпион. Летая кругами над скорпионом, она стрекочет; скорпион, кружась на месте, изготавливается, чтобы ее ужалить, и так, поворачиваясь за саранчой, он постепенно выпускает жало во всю длину. Тогда саранча опускается и перекусывает жало скорпиона. Говорят, съесть такую саранчу — хорошее средство против укуса скорпиона»; «На острове Кеос, как рассказывают, есть вид колючих кустов: если кто-либо случайно уколется о такой шип — умирает»; «На реке Тигр есть, как рассказывают, камень, на варварском наречии называемый «модон», ярко-белого цвета; владеющий им не потерпит никакого ущерба от дикого зверя» (Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках. 121; 139; 143; 159).

Зоологические сочинения, созданные в рамках теории природных «симпатий» и «антипатий», вызывали у рационалистов яростное неприятие. Благодаря писателю Авлу Геллию, мы узнаем о неподдельном интересе Плиния к книгам «Демокрита» (под этим именем скрывается неопифагореец Болос — главный герой нашего исследования о василиске). Именно Болос «изобрел» василиска, а Плиний лишь процитировал в своей энциклопедии занимательные сведения. Как это выглядело, показывает Авл Геллий на примере сочинения «Демокрита» (то есть Болоса) о хамелеоне.

«О сказочных чудесах, совершенно несправедливо приписываемых Плинием Старшим философу Демокриту...

Плиний Старший в двадцать восьмой книге «Естественной истории» сообщает, что у Демокрита, наиболее прославленного среди философов, есть книга «О силе и природе хамелеона» и что он ее прочел, и далее передает множество вздорных и невыносимых для слуха [вещей], будто бы написанных Демокритом, немногие из которых мы от скуки невольно запомнили: быстрейшая из птиц, ястреб, ползущим по земле хамелеоном, если случайно над ним пролетит, с помощью некоторой силы притягивается и низвергается на землю, и по собственной воле оставляет и предает себя на растерзание другим птицам. За пределами человеческой веры и другое: если голову и шею хамелеона сжигать на дубовых поленьях, то внезапно случается ливень и гром, и то же самое происходит, если печень этого же животного сжигать на вершине кровли. Я усомнился, клянусь Геркулесом, стоит ли приводить также другое, — насколько это достойный смеха вздор, а привел, поистине, только в силу необходимости сказать о том, что мы думаем о коварном обольщении такого рода чудесами, с помощью которого по большей части завлекаются и доводятся до гибели наиболее острые и в особенности испытывающие сильную жажду учения умы. Но возвращаюсь к Плинию. Он говорит, что, если сжечь раскаленным на огне железом левую ногу хамелеона с травой, носящей то же имя — хамелеон, и размягчить и то и другое до состояния мази, скатать наподобие шарика и опустить в деревянный сосуд, то несущего этот сосуд никто не смог бы увидеть, даже если б он открыто находился в толпе. Я полагаю, что имени Демокрита не приличествуют эти чудеса и обманы, описанные Плинием Старшим; каково, например, следующее [сообщение]: по утверждению того же Плиния, в десятой книге, Демокрит писал, будто есть некие птицы определенных пород, и от смешанной крови этих птиц рождается змея, [и] если кто-либо ее съест, то станет понимать язык и разговоры птиц. Но, как кажется, множество такого рода выдумок приписывается имени Демокрита злонамеренными людьми, использующими его славу и авторитет как прибежище» (Авл Геллий. Аттические ночи. X. 12.1–8). Авл Геллий прав: именем Демокрита подписывали сочинения Болоса.

Справедливости ради отмечу, что в восьмой книге Плиния содержится другое описание хамелеона, научное, и оно показывает, что Плиний включил в свою энциклопедию разные известия. «Оленей чуть ли не одна только Африка не родит, но хамелеона она тоже родит, однако в большем множестве — Индия. Вид и величина у него были бы ящерицы, если бы ноги не были прямыми и более длинными. Бока у него соединены с брюшком, как у рыб, и спинной хребет выступает таким же образом. Морда у него (соответственно по его малой величине) очень похожа на свиную, хвост предлинный, утончающийся и свивающийся змеиными кольцами, когти загнутые внутрь, движение довольно медленное, как у черепахи, тело чешуйчатое, как у крокодила, глаза в глубине впадины, с узким промежутком, пребольшие и одного цвета с телом.

Он никогда не закрывает их и смотрит вокруг не движением зрачка, а вращением всего глаза. Высоко приподнимая разинутую всегда пасть, сам он единственный из живых существ не питается ни едой, ни питьем, а только воздухом; оскал у него почти устрашающий, но вообще он безвреден. А природа цвета у него еще удивительнее: он меняет его то и дело и в глазах, и в хвосте, и во всем теле, всегда принимая тот цвет, среди которого оказывается, кроме красного и белого. У мертвого — бледный цвет. Мясо у него — на голове и на челюстях и у стыка хвоста чуть-чуть и больше нигде на всем теле; кровь — в сердце и вокруг глаз только; внутренности — без селезенки. В зимние месяцы он укрывается, как ящерица» (Плиний. VIII. 120–122){32}. В этом случае Плиний следует Аристотелю (см.: Аристотель.