Василиск античных врачей и магов - Александр Григорьевич Юрченко

Ибис и василиск

В этом параграфе речь пойдет о странностях, «ошибках», недоразумениях, возникающих при толковании символов одной культуры на языке другой культуры; в частности, о том, как воспринимали древнеегипетские символы греки и римляне. Коснемся мы и преднамеренных искажений, неоправданных ничем, кроме убежденности в сверхценности собственной веры. Толкования египетских символов раннехристианскими писателями направлены на полное разрушение мифологического кода. Покажу это на примере саламандры.

Сначала познакомимся с фондом традиционных известий. Считалось, что саламандра обладает особой охлаждающей силой и потому побеждает огонь. «Некоторым животным по их прочному составу возможно не сгорать в огне, это с очевидностью показывает саламандра: она, как утверждают, проходя по огню, гасит его» (Аристотель. История животных. V. 106). В «Книге иероглифов» говорится: «Как изображают человека, [не]сгорающего в огне. Когда хотят изобразить человека, не сгорающего в огне, то рисуют саламандру, поскольку она гасит любое пламя» (Гор-Аполлон. Книга иероглифов. II. 62). «Саламандра похожа на ящерицу; проходя сквозь огонь, она охлаждает и гасит его» (Тимофей из Газы. О животных. 53а. 2). За этим фантастическим представлением стоит свойство реальной ящерицы (Salamandra salamandra) выпускать в случае опасности кожные выделения. В схолиях к «Противоядиям» Никандра Колофонского (II в. до н. э.) поясняется, что если эта ящерица попадет в огонь, например, в печь, то из пор на ее коже капает пот и гасит огонь (Никандр. Противоядия. 818). Диковинная саламандра дала повод Плинию для иронии над рассказами магов: «Если бы имело основание то, что ложно утверждают маги, т. е., что некоторые части тела саламандры представляют прекрасное средство против пожара, так как это единственное животное, которое гасит огонь, то Рим давно бы произвел подобный опыт» (Плиний. XXIX. 76). Итак, саламандра побеждает стихию огня. Иными словами, там, где саламандра, там нет места огню. В богословских сочинениях все выглядит иначе.

У Августина (354–430) происходит любопытное смещение темы: саламандра из существа, которое тушит огненную печь, превращается в существо, вечно живущее в пламени. К чему понадобилось искажение сюжета? Чтобы подтвердить вечное пребывание грешников в адском пламени. В двадцать первой книге «О граде Божием» есть глава под названием «Могут ли тела гореть вечно в огне», и начинается она так: «На что же мне указать, чтобы неверующие могли убедиться, что одушевленные и живые человеческие тела не только могут не разрушаться смертью, но и выдерживать мучения вечного огня? Они ведь не хотят, чтобы мы в этом случае ссылались на могущество Всемогущего, а требуют, чтобы убеждали их каким-нибудь примером. Мы им ответим, что есть животные, которые, как смертные, подвержены разрушению, и, однако же, живут в обыкновенном огне» (Августин. О граде Божием. XXI. 2. 4). Таким животным, по мнению Августина, была саламандра, о которой пишут многочисленные «языческие» авторы. На самом деле пишут они строго обратное: своим естеством саламандра гасит огонь любой силы. Августин вводит читателей в заблуждение. Архиепископ Исидор Севильский, знавший обе версии, нашел сомнительный компромисс: «Саламандра так названа, потому что противостоит огню. <...> Она сопротивляется пламени, одна из всех животных лишает огонь силы. Поэтому она без страдания и вреда остается живой посреди огня и не только не сгорает, но и гасит пламя» (Исидор Севильский. XII. 4. 36). Получается, что саламандра способна менять природу огня?

К примеру с саламандрой мы вернемся чуть ниже, когда потребуется объяснить утверждение теолога Иоанна Кассиана, современника Августина, о том, что из яиц ибиса рождаются василиски. Египтяне считали ибиса священной птицей Тота, бога мудрости{36}. У Иоанна Кассиана простая цель: понижая образ ибиса, якобы порождающего богопротивных чудовищ, бросить уничижительную тень на египетского бога Тота, изобретателя письменности, а заодно и на содержание свитков Александрийской библиотеки. В христианской картине мира не было места священному ибису египтян. Согласно историку Зосиму, в это же время (383 г.) вышел запрет императора Феодосия на поклонение египетским богам; храмы были закрыты, а жертвоприношения прекращены (Засим. Новая история. IV. 39){37}.

Прежде чем перейти к доказательству этой гипотезы, еще один пример толкования египетской религиозной мифологии. Плутарх, разъясняя символику изображений на египетских систрах, где обычно представлены лицо Хатхор и голова кошачьей богини Бастет, пишет: «Под котом подразумевается луна из-за пестроты, ночных блужданий и плодовитости зверя. Говорят, что он рождает одного детеныша, потом двух, трех, четырех и пятерых; и так он прибавляет по одному до семи, причем всегда рождает двадцать восемь, а таково число лунных суток. Впрочем, это, пожалуй, слишком фантастично. И, кажется, что зрачки в глазах кота наполняются и расширяются в полнолуние, а при убыли светила — утончаются и слепнут. Человеческие же черты кота символизируют осмысление и разумное начало в чередованиях луны» (Плутарх. Об Исиде и Осирисе. 63). Объясняя причины почитания животных египтянами, Плутарх указывает на иносказательность образов. В частности, он пишет, что египтяне «чтили также аспида, ласку и скарабея, так как усматривали в них некое слабое подобие божественного могущества, как в каплях — отражение солнца. До сих пор многие думают и рассказывают, что ласка зачинает через ухо, а рождает — через рот, и что это — подобие рождения слова[22]; также говорят, что скарабеи не имеют самок, и что все самцы испускают семя в вещество, сбитое в шарики, которые они катят, толкая их назад, так же, как солнце по видимости вращает в обратном направлении небо, направляясь само с запада на восток» (Плутарх. Об Исиде и Осирисе. 74).

Греческая рациональность в этом случае решительно расходится с египетской мифологией. Вспоминается ироничное замечание французского ученого XVIII в. Шарля де Бросса о Плутархе, размышляющем о символике египетских божеств: «Такой превосходный ум в таких напыщенных выражениях высказывает суждения, столь малопоследовательные, столь далекие от здравого смысла. Несказанно дивишься, слыша, как он изрекает: ласка, мол, которая зачинает через ухо, а рождает через рот, — это символ речи, происходящей именно таким образом; слепого крота чтут, потому что первозданная темнота предшествовала свету» — и т. д.{38} Здравый смысл здесь ни при чем, Плутарх излагает древнеегипетскую метафизику.

Мы отметили трудности ментального характера, связанные с греческими толкованиями египетской символики. Теперь обратимся к «ошибкам», неизбежно связанным с такими толкованиями; собственно, любая попытка понять знаки, не зная чужого языка и особенностей мышления, приводит к «ошибкам», порождающим новую, пограничную, культуру.

В «Книге иероглифов» Гор-Аполлона василиск упоминается в совершенно неожиданном контексте: речь идет о древнеегипетском иероглифе, обозначающем понятие вечности. Василиск предстает бессмертной змеей, обладающей сверхъестественным свойством убивать жертву шипением или свистом. О