Темный Лорд Устал. Книга XII - Тимофей Афаэль

Граф отвернулся от зала и направился в затенённую ложу, где его ждали соратники. Пора было начинать.

В затенённой ложе на верхнем ярусе его ждали.

Их было немного — с полдюжины человек, тщательно отобранных, проверенных, повязанных общим страхом и общим интересом. Генералы, чья карьера могла рухнуть вместе со старой армией. Министры, у которых Воронов грозил отнять кормушки. Двое-трое родовитых, как сам Разумовский, из тех, кому в новом мире не найдётся места. Ядро коалиции — люди, готовые на многое, — не хватало им лишь одного: уверенности, что дело выгорит.

Когда граф вошёл, они обернулись. На их лицах он прочёл липкий страх пополам с недоумением.

— Слышали? — прошипел один из генералов, подавшись к графу. — Вы это слышали, Илья Аркадьевич? Про сад? Про песочницу?

— Что это было вообще? — вполголоса подхватил министр, нервно комкая салфетку. — Целый мир готовит ему войну, а он про клумбы толкует! Он в своём уме вообще?

— А девка эта, — вставил третий, понизив голос ещё сильнее. — Кто она такая? Никто её не знает. Явилась под руку с Владыкой, будто так и надо. Красивая, чертовка. Я бы с ней развлёкся…

Разумовский обвёл их взглядом. Они увидели то же, что и он, но не сумели прочесть. Они всё ещё барахтались в страхе, не понимая, что страх этот беспочвен. Оттого граф и был их вожаком. Он умел видеть то, чего не видели прочие.

Он не спешил с ответом. Прошёл к столу, взял бутылку, неторопливо наполнил свой бокал, а когда все взгляды сошлись на нём, поставил бутылку и заговорил.

— Мы боялись призрака, господа.

Он сделал паузу, обвёл их глазами.

— Все мы. Весь этот вечер, весь минувший месяц — мы тряслись перед тенью. Перед чудовищем, которого сами же себе и вообразили. — Губы графа тронула холодная усмешка. — А сегодня я увидел этого Демиурга вблизи и скажу вам, что он такое на самом деле.

Соратники подались ближе, ловя каждое слово.

— Он силён, — продолжил Разумовский, и в голосе его не было ни тени сомнения. — Этого у него не отнять. Он и вправду страшен в своей мощи, и глупец тот, кто станет отрицать. Но сила — это ещё не власть, господа. Сила — это лишь инструмент. А чтобы удержать державу, мало быть сильным. Надо быть зрячим.

Он поднял бокал, любуясь игрой вина в свете.

— А он слеп. Наш новый грозный Владыка слеп, как крот. Он не видит угроз, не понимает политики, и, более того, брезгует ею. Такой человек не удержит Империю. С таким она не простоит и года — рухнет под первым же серьёзным ударом, потому что тот, кто её держит, не увидит этого удара, пока не станет поздно.

В ложе повисла тишина.

— Вот почему мы не станем ждать. — Разумовский поставил бокал на стол. — Медлить нельзя. Медлить — значит дать ему опомниться, а он может и опомниться, при всей его слепоте. Нет, мы ударим, пока он грезит о своих клумбах. Пока уверен, что бояться некого.

Он оглядел соратников, и в глазах его горела холодная сталь.

— Переворот — теперь лишь вопрос времени, господа. Всё готово, каналы налажены, друзья за границей нас поддержат. Осталось выбрать час. И час этот близок.

Заговорщики переглянулись — и один за другим одобрительно закивали. Страх, что весь вечер держал их за горло, растаял, сменившись уверенностью.

Разумовский поднял бокал.

— За новую Империю, господа. Нашу Империю.

Бокалы сдвинулись с тихим хрустальным звоном.

Глава 5

Савелий Игнатич в жизни не видел столько хрусталя разом.

Хрусталь висел с потолка, стоял на столах, звенел в руках у официантов. В нём плескалось шампанское и появлялись люди, которых Савелий раньше видел только в новостях. Шелка, бриллианты, мундиры с золотом — банкетный зал сиял так, что глазам было больно, а может, глаза просто отвыкли. Дома-то фонари горели через один.

После утреннего парка вся эта роскошь сбивала с толку окончательно. Там — перловка, гильотина и старый гимн, от которого господ корёжило. Тут — хрусталь и лакеи с подносами. Савелий никак не мог взять в толк, что это за качели такие, и на всякий случай держался стеночки.

Стеночку он выбрал у парадной лестницы, в самом глухом углу. Рядом жались свои — Петрович, Никитич, да ещё пяток провинциалов, прибившихся за день. Компания стояла плотно, как груздочки в банке, и наблюдала за залом издали.

— Не, мужики, я не понимаю, — вполголоса говорил Петрович, держа фужер, как гранату без чеки. — Утром гильотину показали, вечером шампанским поят. Это как понимать? К чему готовиться-то?

— К работе, — солидно сказал Никитич. — Слыхал же, что Премьер объявил. Праздников не будет.

— А это тогда что? — Петрович повёл фужером на сияющий зал.

— А это не праздник. Это смотрины.

Савелий кивнул. Ему и самому так думалось: их всех выставили в одном зале, как товар на ярмарке, и кто-то невидимый сейчас ходит вдоль рядов и приглядывается. От этой мысли зябло между лопаток, и папку свою он из рук не выпускал даже тут — так и стоял с ней в обнимку, среди шелков.

— Ты глянь на господ-то, — шепнул Никитич. — Веселятся. А глаза как у карасей в садке.

Господа и правда веселились через силу. Смеялись громко, пили жадно, а взгляды у всех бегали — от дверей к дверям, от лица к лицу. После утреннего гимна и кучи подарков на газоне столичная знать так и не поняла, казнят её завтра или помилуют, и оттого напивалась с усердием приговорённых.

— Здорово, мужики. Не помешаю?

К ним внезапно подошли Степан Васильевич с Иваном Петровичем — как вчера в фойе, запросто, мимо всей раззолоченной публики. Степан по дороге прихватил с подноса бутерброд. Мужики заулыбались, задвигались, освобождая место у стеночки: за сутки эти двое стали для них вроде старших братьев.

— Ну что, отгуляли первый день? — Степан откусил от бутерброда и оглядел компанию. — Как вам столичное гостеприимство?

— Каша знатная была, — искренне сказал Никитич. — Давно такой не едал.

— А гимн-то, гимн! — Петрович захихикал. — Я думал, одного графа удар хватит прямо у ворот. Стоит, улыбается, а рожа — как лимон съел вместе с кожурой.

— То ли ещё будет,