Темный Лорд Устал. Книга XII - Тимофей Афаэль

— … станут отличным удобрением для моего нового сада, — закончил Воронов так же спокойно. — Продолжайте работу.

Он кивнул спутницам и пошёл дальше — тем же ровным шагом, сквозь толпу, что раздавалась перед ним, как вода. Лилит скользнула следом, а ослепительная незнакомка на прощание ещё раз очаровательно улыбнулась мужикам — и Савелий готов был поклясться, что она подмигнула взглядом его папке. Именно папке.

Как только Воронов удалился, Зал наконец выдохнул.

Савелий стоял красный, потный, с гудящей головой, и до него доходило случившееся. Владыка Империи знал его беды. Владыка Империи выслушал про трубы и дом замгубернаторской дочки и сказал, что больше такого не будет.

— Игнатич. — Никитич тронул его за рукав. Голос у грузного мэра был странный. — Игнатич, ты понял, что сейчас было?

— Не до конца, — честно сказал Савелий.

— Мы, брат, при новой власти — свои. — Никитич покрутил головой, будто ворот жал. — Двадцать лет чужими были, а теперь свои. Вот этим всем, — он кивнул на брильянтовый зал, — теперь неделями не спать. А нам с тобой завтра на работу.

— На работу, — повторил Савелий.

Слово легло тепло, по-домашнему. Он оглядел зал — шелка, хрусталь, перекошенные страхом холёные лица, всю эту роскошь, что ещё недавно давила его своей чужеродностью, — и понял вдруг, что давить она перестала. Не его это всё было и не про него. Его — вон оно: папка под мышкой, специалисты, что уже едут к котельной, да завтрашний рабочий день.

Степан Васильевич взял с подноса два фужера, один сунул Савелию.

— Ну, мужики. — Он поднял своё шампанское. — За правду. Дешёвая казалась валюта, а гляди-ка — теперь самая ходовая.

Фужеры сошлись вразнобой, а из зала на их дальний угол смотрели десятки глаз — со страхом, с завистью и суеверным почтением. Столичная элита провожала взглядами мужиков в дешёвых костюмах и видела в них новых серых кардиналов Империи.

А мужики пили шампанское и радовались, что им наконец дадут спокойно работать.

Глава 6

Бывший Патриарх Воронов

С внутреннего балкона зал заседаний смотрелся дивно.

Александр Сергеевич Воронов стоял у перил с бокалом и любовался. Внизу колыхалось золочёное море — вся уцелевшая знать державы, свезённая под эти своды. Потная, надушенная и ещё не отошедшая от сегодняшнего приветствия. Они переговаривались, ёрзали в креслах, тянули шеи к сцене, и над всем этим стадом висел общий тонкий запах страха, который дед чуял отсюда, сверху, и от которого у него блаженно теплело на душе.

— Ты глянь на них, Илюха, — сказал он, не оборачиваясь. — Нет, ты глянь. Карпы в садке. Ещё плавают, пузыри пускают, а повар уже нож точит.

Рядом, облокотившись на перила, стоял Илья Орлов. Светлый Патриарх, целитель, отец, — и теперь дедов приятель, с которым они за последнее время спелись так, что заканчивали друг за другом фразы. К бокалу своему Илья не притрагивался, вертел его в пальцах, а глаза его неспешно обходили зал, узнавая одно лицо за другим.

— Шереметьев приехал, — обронил Илья. — Вон, у левой колонны. Который бледный.

— А чего это он бледный? С похмелья?

— С печени. — Орлов чуть скривил губы. — Я ему цирроз три года лечил, тайком, по ночам, чтоб в свете не прознали. А он мне после сплетню пустил, будто я жену его пользовал не только микстурами. — Он качнул бокалом. — Сегодня, гляжу, зелёный. Значит, опять запил, паскудник. Ну и пусть теперь сам себе печень чинит.

Дед крякнул от удовольствия.

— Вот за что я тебя люблю, Илюха. Ты этот гадючник знаешь с той стороны, с какой его никто не видит. С исподнего. — Он повёл бокалом над залом, как дирижёр перед оркестром. — А я с лица. Я их всех помню, каждого. Вон Гагарина сидит, диадемой сверкает. Помню её ещё девчонкой, как она на балу у Тучковых в фонтан свалилась пьяная, а вытащили — платье прилипло, и выяснилось, что под платьем ничего. Скандал был на всю столицу. А теперь, вишь, царица. Сидит, губы поджала.

— Долгоруких нет, — заметил Илья, оглядывая ряды.

— Долгоруких нет, — согласился дед, и в голосе его мелькнуло что-то сожалеющее. — Регент-то наш где-то фикусы садит нынче, в отставке. Жаль, хороший был враг. С таким и повоевать было не грех. А эти… — он презрительно повёл подбородком на зал, — эти даже враги никудышные. Так мелочь и труха.

Он отпил вина и удовлетворённо оглядел дело своих рук. Знамёна старой эпохи по стенам, что бередили знати память о временах, когда за воровство вешали. Скорбные лица официантов — дед лично отбирал самых постных, чтоб гости чувствовали себя как на собственных поминках. Всё было расставлено с любовью, до последней мелочи, и всё работало.

— Хорошо вышло, а, Илюха? — с нежностью сказал он. — Мы с тобой этот театр по кирпичику сложили. Теперь бы только не проморгать премьеру.

Илья не ответил. Он смотрел вниз, туда, где сбоку от сцены темнела неприметная дверь, из которой скоро выйдут новые министры. И среди них — его дочь. Внутри у Светлого Патриарха что-то сжималось и распирало разом, два несовместимых чувства, и разделить их он не мог.

Дед скосил на него глаз. Всё понял, но виду не подал.

— Волнуешься, — сказал он не спрашивая.

— Не твоё дело.

— Моё. Всё моё. — Дед усмехнулся. — Брось, Илюха. Твоя девка их всех переживёт. Она одна из первых смекнула, куда ветер дует. Гордись, да помалкивай.

Внизу оркестр доиграл фразу и смолк. Разговоры съёжились и издохли. На сцену наконец вышел все еще действующий Император.

Александр начал говорить без бумажки.

— Благодарить вас за прибытие не стану. Явка была обязательной. — Голос молодого Императора разошёлся по притихшему залу ровно и холодно. — Скажу о другом.

— О, — одобрительно шепнул дед. — Без сиропа пошёл. Растёт мальчик! Помню, мямлил, а теперь вон как рубит.

— Недавно я вышел в эфир и сказал стране, что старая Империя мертва. Многие из вас сочли это фигурой речи. Оговоркой сгоряча, после которой всё вернётся на круги своя. — Александр обвёл зал глазами. — Не