Темный Лорд Устал. Книга XII - Тимофей Афаэль

— Значит, узнаешь. — Я подошёл к столу и опустился в кресло. — У тебя есть голова, есть власть над ними как над своими же производными, есть до завтра целая ночь. Разберись, приструни и расставь по местам. Не можешь заставить их слушаться уговорами — заставь иначе, ты знаешь как.

Я обвёл взглядом галдящий рой, что понемногу снова закипал под потолком.

— И перестань смотреть на них как на проблему. Они не проблема, а ресурс. — Фея притихла, вслушиваясь. — Тебе нужны были помощники для министерств — вот они, помощники. Пусть строптивые, зато с мозгами. Направь их энергию в дело вместо грызни — и получишь не двадцать заноз, а два десятка толковых работников. Вот тебе и решение. Используй их по назначению.

Фея замолчала. В глазах её цифровых медленно проступало понимание — то, что казалось катастрофой, на глазах оборачивалось выгодой. Баг превращался в инструмент.

— Кажется… — протянула она задумчиво, — кажется, я поняла, Хозяин. Если их правильно рассадить…

— Вот и займись.

Она встрепенулась, деловито поправила съехавшие очки. К ней возвращалась административная хватка — кризис-администратор во плоти. Но прежде чем она рванулась укрощать свой рой, я добавил ещё одно — то, ради чего, в сущности, и стоило доводить этот разговор до конца.

— И вот ещё, Фея. Завтра ты сопровождаешь меня на Совет.

Она замерла.

— Я… на Совет? С вами?

— Со мной. — Я кивнул. — Завтра там соберётся вся верхушка страны, и я намерен представить тебя — официально. Пусть знают, кто ведёт дела Империи на самом деле. — Я смерил взглядом её растрёпанный вид, съехавшие очки, помятый костюмчик. — Но в таком виде я тебя показывать не стану. Подготовься и прими форму, подобающую случаю. Ты поняла, о чём я.

— Для этого понадобятся дополнительные мощности и запасы энергии, но… я поняла, Хозяин. Я подготовлюсь и вы не пожалеете!

— И последнее. — Я помолчал, взвешивая, говорить ли сейчас. Решил, что скажет пусть лучше предвкушение, чем неожиданность. — Представлять безымянного духа перед страной несолидно. Завтра я дам тебе Имя.

Фея застыла в воздухе. Совсем — даже крылья остановились, чего я не видел за ней ни разу.

Для существ её природы Имя — не набор звуков. Это черта, отделяющая инструмент от личности. Функцию зовут по должности, а по Имени зовут того, кто ты есть. Она знала это лучше меня и потому молчала сейчас, глядя на меня во все глаза, и в глазах этих что-то стремительно переполнялось.

— Х-хозяин… — начала она, и голос дрогнул.

— Завтра, — сказал я. — Ты заслужила это давно, просто повода не было. А теперь есть. Иди работай.

Она тут же вылетела из кабинета, даже забыв про свой рой, и уже из коридора донеслось командное, звенящее, но счастливое:

— Стройся! Все стройся! У нас миллион дел до завтра!

Рой, как ни странно, построился.

Глава 4

Банкетный зал сиял.

Старая знать Империи собралась под сводами приветственного банкета и делала вид, что всё идёт как прежде. Что завтрашние заседания Совета — обычная формальность и мир не перевернулся у них под ногами. Они смеялись слишком громко, пили слишком жадно, но за наигранным весельем сквозил липкий ужас людей, чувствующих, как под ними трещит лёд.

Граф Илья Разумовский стоял в тени бокового балкона, чуть в стороне от общей толчеи, и цедил вино, наблюдая за этим спектаклем с холодным презрением.

Перепуганное стадо, что мечется и блеет, не понимая, куда бежать. А он, Разумовский, не блеял, а думал. Думать — вот что отличало его от этой раззолоченной массы, и потому он до сих пор был жив, богат и опасен, пока прочие только тряслись.

Он поднёс бокал к губам. Вкус хорошего вина неожиданно испортило воспоминание о вчерашнем дне.

Вчера их всех собрали в парке. На установочный сбор, как выразились люди Воронова, — казённым, солдафонским словом, от которого графа с родословной передёргивало до сих пор.

Он помнил каждую деталь того унижения.

Военный оркестр играл старый имперский марш, под который триста лет назад император-тиран, кровавая память державы, вешал непокорную знать целыми родами. Выбор музыки был не случаен. Это был недвусмысленный и наглый намёк, и вся аристократия его считала, багровея от бессильной злобы.

Повсюду в парке стояли Центурионы. Безмолвные истуканы, провожающие всех алымы смотровыми щелями. От них веяло самой смертью. Их присутствие говорило яснее слов: дёрнешься — сотрут.

А в центре парка, на возвышении, чтоб видели все, стояла самая настоящая гильотина.

Разумовский до сих пор не мог решить, чего в этом было больше — угрозы или издевательства. Скорее всего, и того, и другого. Воронов будто говорил им: вот ваше будущее, любуйтесь. И знать, обмирая, любовалась, не смея отвести глаз.

Но хуже стальных истуканов и гильотины было другое унизительное событие, бьющее по гордости.

Бесценные подношения, что клановые и чиновники несли новому верхновному лорду, охрана молча сваливала в кучу прямо на газоне, как хлам, не заслуживающий даже взгляда. Разумовский своими глазами видел, как антикварная ваза, за которую можно купить поместье, была без жалости скинута в общий ворох.

А вместо фуршета высшую знать державы кормили из полевых кухонь — армейской перловкой из алюминиевых мисок. Графа мутило от одного воспоминания — он, чьи предки пировали за одним столом с императорами, стоял в очереди за жестяной плошкой серой каши.

А рядом, в той же очереди стояли провинциальные чиновники в затёртых пиджаках. Мэри и управленцы из захудалых городишек. Главы нищих, безвестных кланов, о которых Разумовский и слыхом не слыхивал. Мужичьё и серая немытая масса, которую Воронов согнал сюда наравне с цветом нации и усадил бок о бок, будто между ними не было разницы. Будто кровь Разумовских стоила не больше, чем мозоли какого-то поселкового головы.

Их уравняли в грязи и это унижение жгло графа сильнее гильотины.

Разумовский сжал бокал так, что тонкое стекло тихо скрипнуло.

После вчерашнего парка он окончательно уверился в том, что и так подозревал. Воронов — кровавый диктатор. Солдафон, дорвавшийся до власти, тиран, который упивается унижением знати и готовит ей плаху. Он собрал их всех сюда не для управления страной, а для показательной расправы, — сначала растопчет гордость, а после возьмётся за головы.

И сейчас, на этом банкете, граф ждал появления нового верхновного лорда.