Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

[K 1a, 2]

Задача детства – поместить новый мир в символическое пространство. Ведь ребенок постоянно познает новое, на что взрослый явно не способен. Для нас паровозы, поскольку застали мы их в детстве, носят уже символический характер. А для наших детей такими символами станут автомобили, в которых мы видим сегодня всего лишь новизну, элегантность, дерзость. Нет более банальной, беспомощной антитезы, чем та, что пытаются выдвинуть реакционные мыслители вроде Клагеса [1734], – антитеза природы и техники. Каждой поистине новой природной форме – а техника, по сути, является таковой – соответствуют новые «образы». Каждое детство открывает эти новые образы, чтобы включить их в символическую сокровищницу человечества. → Метод →

[K 1a, 3]

Весьма примечательно, что конструкции, в которых специалист опознает прообразы современных способов строительства, производят на живой, но архитектурно не подкованный ум впечатление отнюдь не предтеч, а изрядно старомодных и фантасмагорических сооружений. (Залы ожидания старых вокзалов, автозаправки, мосты.)

[K 1a, 4]

«Девятнадцатое столетие: поразительное взаимопроникновение индивидуалистических и коллективистских тенденций. Как никогда прежде, пожалуй, приклеивает оно ко всякой деятельности ярлык „индивидуалистический“ (Я, нация, искусство), но негласно, в презренных повседневных делах, оно, как в опьянении, создает элементы коллективной формы. <…> Мы вынуждены довольствоваться этим грубым сырьем: серыми зданиями, крытыми рынками, универсальными магазинами, выставками». Sigfried Giedion. Bauen in Frankreich. S. 15 [1735].

[K 1a, 5]

Формы проявления коллективного сновидения XIX века не только невозможно предугадать, и они не только характеризуют его гораздо сильнее, чем любое прошлое, но и, при верном истолковании, имеют огромное практическое значение, позволяя нам узнать, по какому морю мы плывем и от какого берега отталкиваемся. «Критику» XIX века, таким образом, надо начинать именно отсюда. Не с его механицизма и машинерии, а с наркотического историзма, одержимости масками, таящей, впрочем, знак подлинной исторической экзистенции, который первыми уловили сюрреалисты. Расшифровать этот знак и есть задача предлагаемого опыта. Революционный материалистический базис сюрреализма – надежная гарантия того, что в этом знаке подлинной исторической экзистенции девятнадцатый век позволяет своему экономическому базису достичь высшего выражения.

[K 1a, 6]

Попытка развить тезис Гидиона [1736]. Он говорит: «Конструкция играет в девятнадцатом столетии роль подсознания». Не лучше ли уточнить: роль физического процесса, который «художественные» сооружения облегают так же, как сны – «скелет» процесса физиологического?

[K 1a, 7]

Капитализм был естественным явлением, которое погрузило Европу в новый сон и реактивировало в нем мифические силы.

[K 1a, 8]

Первые реакции пробуждения лишь глубже погрузили в сон.

[K 1a, 9]

«Странно, кстати, что при всестороннем освещении этого духовного движения только Скриб более пристально и обстоятельно вник в современность. Все они больше занимаются прошлым, чем теми силами и интересами, которые привели в движение их собственное время <…>. Тут были и прошлое, и история философии, из которой черпало силы эклектическое учение, и, наконец, история литературы, ценность которых раскрыла критика в лице Вильмена, не углубившись, однако, в литературную жизнь собственной эпохи». Julius Meyer. Geschichte der modernen französischen Malerei. S. 415–416 [1737].

[K 2, 1]

Эти страницы должны пролить свет на то, что же находит ребенок (а в смутных воспоминаниях – и взрослый мужчина) в складках старого платья, в которые он зарывается, утыкаясь в материнский подол. → Мода →

[K 2, 2]

Говорят, диалектический метод должен соответствовать конкретно-исторической ситуации своего предмета. Но этого недостаточно. Ведь в неменьшей мере он должен соответствовать конкретно-исторической ситуации, обусловившей интерес к этому предмету. А последняя всегда заключается в том, что сам интерес преформируется в своем предмете, но прежде всего в том, что интерес конкретизирует в себе этот предмет, ощущает его выдвинувшимся из прошлого бытия в высшую конкретность сейчас-бытия (бодрствования!). Вопрос, почему это сейчас-бытие (которое есть не что иное, как сейчас-бытие [Jetztsein] «настоящего времени» [Jetztzeit], только порывистое и прерывистое) уже в себе самом означает высшую конкретность, невозможно, конечно, объяснить диалектическим методом в рамках идеологии прогресса – он может быть прояснен только историческим сознанием, полностью его преодолевшим. При таком восприятии истории можно говорить о нарастающей плотности (интеграции) действительности, в которой всё уже произошедшее (к данному времени) приобретает бóльшую актуальность, чем в момент своего существования. Эта способность прошлого проявляться в более актуальной форме порождает и образ, в котором и через который оно может быть понято. И это диалектическое взаимопроникновение и актуализация прежних связей является пробой на истину для всякого современного поступка. Данный процесс, иными словами, поджигает взрывчатку, которая заложена в прошлом (и чьим своеобразным воплощением является мода). Такой подход к прошлому означает не историческое, как прежде, а политическое рассмотрение – в политических категориях. → Мода →

[K 2, 3]

Грядущее пробуждение замерло, как троянский конь, перед вратами сна.

[K 2, 4]

К учению об идеологической надстройке. Поначалу кажется, что Маркс хотел всего лишь установить причинно-следственную связь между базисом [Unterbau] и надстройкой [Überbau]. Но уже замечание о том, что идеологии надстройки отражают отношения в ложном и искаженном виде, выходит за эти рамки. Вопрос, собственно, вот в чем: если базис в той или иной мере определяет мыслительный и эмпирический материал надстройки, но эта обусловленность не является простым отражением, то как тогда ее характеризовать, не говоря уже о породившей ее причине? Как ее выражение. Надстройка есть выражение базиса. Экономические условия существования общества выражаются в надстройке точно так же, как переполненный желудок спящего находит в содержании сновидения, хотя, возможно, и «обусловливая» его, не свое отражение, а свое выражение. Коллектив выражает прежде всего собственные условия жизни. Они находят свое выражение в сновидении, а свое толкование – в пробуждении.

[K 2, 5]

Югендстиль – первая попытка взаимодействия с открытым пространством. Она находит характерное выражение, например, в рисунках «Симплициссимуса» [1738], которые наглядно показывают: чтобы добиться воздуха, пришлось стать сатириком. Югендстиль мог развиваться и по-другому – при искусственном свете и в закрытом помещении, как создает свои объекты реклама. Это рождение plein air из духа интерьера – чувственное выражение историко-философской ситуации югендстиля: он – сон, от которого пробудились. → Реклама →

[K 2, 6]

Как техника без конца раскрывает природу с новой стороны, так и, обращаясь к человеку, она всякий раз по-новому варьирует его первобытные аффекты, страхи и образы страсти. Я хочу отвоевать у этой работы праистории сколок XIX века. Первобытно манящий и грозный лик проступает в технических элементах, в стиле интерьеров XIX века; в том, что по времени к нам ближе, он еще не обнажился. Но в технике он проявляется даже сильнее, чем в других областях, в силу ее естественного происхождения. Поэтому призрачными выглядят старые фотографии, а вовсе не старинная графика.

[K 2a, 1]

К картине Вирца «Мысли и видения отрубленной головы» и ее истолкованию (Pensées et visions d’une tête coupée). Первое, что поражает в этом магнитопатическом эксперименте, это грандиозный ход, который делает умирающее сознание. «Вот что необычно! Голова уже внизу, под эшафотом, но думает, что находится наверху, составляет единое целое с телом и всё еще ожидает удара, который отсечет ее от туловища». A. J. Wiertz. Œuvres littéraires. P. 492 [1739]. Вирц движим тем же вдохновением, что ощутимо у Бирса в его великолепном рассказе о повешенном разбойнике. В момент казни разбойник переживает побег, освобождающий его от палачей.

[K 2a, 2]

Каждое течение, будь то в моде или мировоззрении, получает свои дивиденды с забвения. Забвение так сильно, что предаться ему способно обычно лишь сообщество – одиночка же, предтеча, может рухнуть от его мощи, как это произошло с Прустом. Иными словами, то, что постиг в феномене памяти Пруст-индивид, мы должны пережить – если угодно, в наказание за леность, которая помешала