За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

должное Я. М. Свердлову. Услышав первые раскаты долгожданной мировой революции, глава Советского государства счел возможным проявить великодушие. Он сдержал слово, данное 3 октября В. А. Карелину: поставил в повестку дня заседания Президиума ВЦИК вопрос об амнистии левых эсеров к первой годовщине Октября. 29 ноября Я. М. Свердлов как председатель ВЦИК и А. С. Енукидзе как секретарь ВЦИК подписали протокол заседания Президиума ВЦИК о применении амнистии к М. А. Спиридоновой и Ю. В. Саблину{2000}. Однако отметим и то обстоятельство, что В. А. Карелин попросил об освобождении всех арестованных левых эсеров, а руководство советского «парламента» амнистировало только двоих.

Раздел V

Герои и антигерои

Глава 1

«Худший враг наш не мог бы нам столько вреда принести…»

Михаил Артемьевич Муравьев и его мятеж

По язвительной иронии Я. В. Леонтьева, «…очевидная параллель напрашивается между мятежными подполковником Муравьевым-Апостолом в 1826 г. и [под] полковником Муравьевым в 1918 г. Как говорится, “бывают разные сближенья”, но не до такой же степени!»{2001}

Вечером 11 июля 1918 г. знамя мятежа против советской власти поднял подполковник старой армии, «совершенно фальшивый»{2002}, по признанию Михаила Николаевича Тухачевского, «левый эсер» Михаил Артемьевич Муравьев. Для полноты картины уделим внимание этому – весьма типичному для революционного времени – персонажу и его авантюрной попытке свергнуть большевистский режим и объявить войну Германии.

М. А. Муравьев родился в 1880 г. в крестьянской семье Костромской губернии{2003} (по другим данным – в селе Бурдуково Нижегородской губернии{2004}). В 11 лет, он, как установил Генрих Зиновьевич Иоффе, вследствие эпидемии холеры остался круглым сиротой. Покровительством местной помещицы окончил учительскую семинарию, затем – Казанское пехотное училище. Уже тогда Муравьев проявил повышенную нервозность, моральную неуравновешенность и карьеризм. Муравьев был до крайности независим, чтобы не сказать – дерзок, необычайно храбр и болезненно самолюбив. Прошел всю Русско-японскую войну, был ранен, считал себя обделенным наградами.

К Первой мировой войне Муравьев дослужился до капитанского чина (соответствует современному майору). Первая мировая способствовала карьерному взлету самолюбивого Муравьева: проявив личную храбрость, он заслужил георгиевское оружие и получил чин подполковника. В 1916 г. Муравьев был тяжело ранен и направлен (с его согласия) на преподавание в 3-ю Одесскую школу прапорщиков, а затем в одну из автоброневых школ Петрограда{2005}.

Генерал старой армии М. Д. Бонч-Бруевич, убежденный монархист, утвердждал в своих воспоминаниях, что «бледный, с неестественно горящими глазами на искасканном, но все еще красивом лице, Муравьев был известен в дореволюционной офицерской среде как заведомый монархист и “шкура”. Этим нелестным прозвищем солдаты наделяли наиболее нелюбимых ими офицеров и фельдфебелей, прославившихся своими издевательствами над многотерпеливыми “нижними чинами”»{2006}. Насколько здесь объективен Михаил Дмитриевич, сказать сложно, поскольку нет решительно никаких оснований для того, чтобы заподозрить генерала в большой любви к разговорам с «нижними чинами». Конечно, будучи одним из деятелей военных разведки и контрразведки, Бонч-Бруевич так или иначе должен был иметь агентуру и среди солдат, однако маловероятно, что Михаил Артемьевич попал тогда в разработку. У генерала-разведчика были до отречения императора дела поважнее.

По данным В. А. Антонова-Овсеенко, во время Февральской революции Муравьев явился «в Петроград с различными предложениями фантастического свойства к Керенскому», а в первых числах марта 1917 г. Михаил Артемьевич уже арестовывал командующего Одесским военным округом генерала М. И. Эбелова в качестве командира революционного отряда{2007}. В мае 1917 г. М. А. Муравьев выдвинул идею ударных батальонов, провел ее на съезде Юго-Западного фронта, сблизился с черноморской делегацией (матросом Ф. Баткиным{2008}) и в качестве представителя Всероссийского добровольческого комитета по организации ударных батальонов развил «…лихорадочную работу по созданию ударных батальонов»{2009}.

13 июля 1917 г. Верховный главнокомандующий А. А. Брусилов{2010} отдал приказ о формировании добровольческих частей. При Ставке учреждался Центральный исполнительный комитет по формированию «ударных революционных батальонов» из волонтеров тыла (председателем стал подполковник Генштаба В. К. Манакин, его заместителем – эсер, капитан М. А. Муравьев), при штабах фронтов и армий – соответствующие комитеты, в столице – Организационное бюро для вербовки волонтеров, в состав которого вошли представители черноморской делегации и отдельных офицерских организаций. Части «ударников» укомплектовывались добровольцами с кораблей Черноморского флота и побережья, остатков расформированной черноморской десантной дивизии, учащейся молодежи, юнкеров, офицеров запасных полков{2011}. Ненавидевший М. А. Муравьева М. Д. Бонч-Бруевич не пожалел в своих воспоминаниях красок, чтобы обрисовать скорость, с какой этот «заведомый монархист» после падения самодержавия «перекрасился», и «почему-то решив, что “трудовик” Керенский состоит в Партии социалистов-революционеров, объявил себя эсером и занялся формированием ударных батальонов смерти»{2012}. По свидетельству Б. А. Энгельгардта, М. А. Муравьев утверждал тогда, что ударные («его») части формировались прежде всего для «расправы» с большевиками{2013}. Правда, в воспоминаниях А. С. Лукомского, категорически настроенного в 1917 г. против создания «какой-то самостоятельной организации»{2014} в армии помимо начальников, об этом нет ни единого слова: в них сказано лишь о формировании особых ударных частей, призванных «своим примером увлечь других» и сыграть «крупную роль» в наступлении{2015}.

Затем, как указал В. А. Антонов-Овсеенко, М. А. Муравьев разочаровался «в керенщине», во времена Корниловского мятежа был связан с левыми эсерами и искал «…сношения с нами, с большевиками»{2016}. Впрочем, попытки Михаила Артемьевича сделать новую ставку в политической игре не помешали его производству 19 сентября 1917 г. приказом по армии и флоту в подполковники{2017}.

В. А. Антонов-Овсеенко, который познакомился с М. А. Муравьевым в последние дни Временного правительства, оставил в своих «Записках о Гражданской войне» (1924) следующие биографические зарисовки новоиспеченного подполковника и «левого эсера»: «Михаил Артемьевич Муравьев – одна из самых памятных для меня фигур, встреченных в революции. Его сухая фигура, с коротко остриженными седеющими волосами, с быстрым взглядом, мне вспоминается всегда в движении, сопровождаемом звяканием шпор. Его горячий, взволнованный голос звучал приподнятыми верхними тонами. Выражается высоким штилем, и это не было в нем напускным. Муравьев жил всегда в чаду и действовал всегда самозабвенно. В этой его горячности была главная притягательная сила, а сила притяжения к нему со стороны солдатской массы, несомненно, была. Своим пафосом он напоминал Дон Кихота и того же Рыцаря печального образа он напоминал своей политической беспомощностью и своим самопреклонением (сравнения с известным героем Сервантеса были весьма распространены в годы Гражданской войны, достаточно указать еще одного деятеля, прозванного «Дон Кихотом» революции, – Анатолия Васильевича Луначарского, не походившего на Михаила Артемьевича ни по внешности, ни по характеру. – С.В.). Честолюбие было его подлинной натурой. Он искренне верил в свою провиденциальность, нимало не сомневался в своем влиянии на окружающих, и в этом отсутствии сомнения в себе была его вторая сила»{2018}.

В. А. Антонов-Овсеенко вспоминал впоследствии: «Я увидел его (Муравьева. – С.В.) впервые в приемной ЦК нашей партии в предоктябрьские дни.