Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

Одним из таких отроков, что боги при рождении отметили, и был Деян. Выбрали его в ученики, и несколько лет он постигал волховскую премудрость.

— Как принял меня учитель мой, так я больше землю не пахал и не сеял, а роду помогал лишь тем, что за свиньями ходил. Старики ворчали, звали бездельником, да кулаком грозили, учись мол, как следует, дабы потом богам хорошо служить, чтобы племя в достатке жило. Только учился я плохо.

А всё потому, что, как пошёл Деяну пятнадцатый год, думы об ином случились. О девицах красных, и о любовных утехах под ракитовым кустом. Оно, конечно, беды в том не было. Так от века богами установлено. Только среди девиц сыскалась такая, которую Деян однажды увидел и пропал.

— Была она дивно хороша, — вздохнул Деян, — вот глядел на неё и сердце радовалось. Сколько лет прошло, а глаза закрою и вижу её перед собой.

Только красавица из соседнего рода Деяна не замечала, и вообще на парней не заглядывалась. А смотрела она в воду, когда гадала на чашах. Ибо тоже была ведуньей, постигала колдовскую науку. Только с большим усердием, нежели Деян.

— Я вот думал, чего бы такого сделать, чтобы она меня полюбила. Чем удивить. Я и подойти боялся, вдруг откажет. Станет смеяться, зачем ей простой пастух. Иди, мол, свиней своих стереги. Думал подарок ей поднести. А что в нашем лесу подаришь? Нет ничего. Только венок сплести или малины набрать.

Деян горько вздохнул.

— Разное я передумал. Не стать ли мне воином, не пойти ли послужить сильному и могучему царю? А потом вернуться домой с богатой добычей, и удивить её подарками из злата, серебра.

— Думала я, у вас, лесовиков, царей отродясь не бывало, — заметила Фидан.

— Верно. Но жили мы едва не на самом краю степи. Всего-то день пути на полдень и не заметишь, как лес перелески сменят, а так и вовсе простор, куда ни глянь. Ниже по реке, за порогами, уже и купцы-моряне, на торг каждый год приезжают. Туда и ваши, бывало, приезжали.

— Моряне?

— Ну, морем они приходили, на кораблях, оттого мы и звали их так.

— Яуны? — догадалась Фидан, — из Ольвии?

— Не только. Дед мой в юности был непоседлив, своенравен и сбежал с боспорскими яунами. Много лет среди них провёл, служил в войске царя Рескупорида, со сколотами в Тавриде воевал, с меотами на том берегу, с твоими родичами. А потом, как жена-боспорянка померла, оставил взрослых сыновей и на родину воротился, в наши болота. Взял новую жену, настрогал ещё детей, а от одной из них и я народился. Дед долго был в силе, уж как он меня соблазнял странами дальними, чудесами заморскими… И ведь сам того не желал. Просто рассказывал. А я на ус мотал. И тоже думал, а не податься ли и мне за тридевять земель, к яунам? Вернусь потом весь из себя такой герой, в плаще красном и панцире железном и зазноба моя сама меня поцелует.

Он замолчал. Фидан слушала его и удивлялась. Вот, оказывается, как бывает. Мужчины тоже от неразделённой любви страдают. Только мало кто признаётся.

— Так что ты сделал, чтобы девушка тебя полюбила? — спросила царевна, которую разобрало любопытство. Вот уж занятно о чужой любви послушать.

— Да, вот, решил я, что ратные подвиги в чужой стороне меня от милой моей лишь отдалят бесконечно, а то и в могилу сведут прежде времени. И ничего мне не поможет, кроме колдовства. Не зря же я волховской премудрости обучался. Сделал я на неё приворот, самый сильный, какой знал. На закате жертву принёс, у духов помощи попросил. Думал, ночь пройдёт, а наутро она моя будет.

Фидан затаила дыхание.

— Но не тут-то было. Не так просто настоящую волхву приворожить. Как заря занялась, она сама пришла. Да только не рубаху с белых грудей скидывать, а проклясть меня.

Фидан аж ладонь ко рту приложила, как девчонка малая, которой страшную сказку рассказали.

— Сказала, что я великий грех совершил, нельзя чужую волю своей подчинить. Любовь, это от богов милость, и нельзя её обманом или хитростью получить. Ничего у меня не вышло, прознала она о привороте, и сказала, что теперь я за свой грех буду мучиться, пока не искуплю.

— Да, то грех большой, — согласилась Фидан, — я вот тоже иной раз это хотела сделать, только не решилась. Варка меня любил так, что я себя забывала. А он в это время о другой думал. И как я-то пойму, так у меня будто похмелье. Злоба, ревность, слёзы душили. Но ночью я снова к нему под бочок. Всё надеждой жила. Она где-то там, но я-то здесь, горячая, живая. Бестолку всё… И теперь мне покоя нет. А с тобой что дальше было? И… с ней?

— Дальше, в конце лета, налетели на нас роксоланы. Селища пожгли, людей в полон угнали. Так вся моя родня и сгинула, никто в рабстве не выжил. А я вот, остался. У твоих ненадолго задержался. Они тогда к Данастру откочевали, туда и аорсы на Круг приехали. И Сайтафарн. Он далече от всех, но в тот год сына старшего женил, из сильного рода девку хотел, вот и объезжал со смотринами соседей, хоть и виделись с теми, хорошо, если раз в дюжину лет. Там меня увидел и купил. Для твоего отца я — плохой раб, он меня уже убить намеревался по злобе. За то, что я сбегал четыре раза. А Сайтафарн сказал — мол от его земли до моего родного болота далеко будет. Но твой отец, хоть меня ему и продал, но «верное средство» прибавил. Теперь вот не бегаю. Так и живу.

Фидан стало его жалко. Который год человек в рабстве мучается, и не просто так, как многие несчастные, что из рода жестокой волей чужаков извергли, а вину искупает. Согрешил он по молодости, по глупости. А страдает всю жизнь.

— А если отпустит тебя Сайтафарн, ты домой вернёшься? — спросила Фидан.

— Не отпустит. Зачем ему это?

— Ну, а если я… как-нибудь смогу тебе помочь? — уточнила она неуверенно.

— Что мне теперь тот дом? Моей родни давно на этом свете нет, если кто и живёт там — все чужие. Да и кому я, калека, такой нужен?