За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

– Ему пошло впрок сидение, он мне теперь больше нравится{2088}, – привел в своей книге слова Л. Д. Троцкого В. А. Антонов-Овсеенко.

Впрочем, Владимир Александрович не удержался и сделал в своей книге следующий комментарий к заявлению руководителя советского военного ведомства: «Но я весьма сомневался, уживется ли Муравьев с комиссарами, поставленными бок-о-бок с ним: Кобозевым, Мехоношиным, Благонравовым… Муравьев не ужился»{2089}.

18 июня главнокомандующий войсками Восточного фронта М. А. Муравьев разослал отделам, «совдепам»{2090}, которые ему не подчинялись (даже военные отделы местных советов), и уездным военкоматам, всем начальникам войск, солдат и матросов приказ о своем прибытии в Казань и о вступлении в должность. По всему видно, что тюремное заключение отнюдь не сделало Муравьева другим человеком. Каким авантюристом и демагогом он был, таким он и остался. Чего только стоит указание, что у красноармейцев не осталось «той боевой энергии и порыва»{2091}, которая якобы была у них раньше. Кто-кто, но уж Михаил Артемьевич, досамоснабжавшийся на Украине до чемодана денег, должен был понимать подлинную природу «боевой энергии и порыва» радетелей за «власть Советов» в «серых солдатских шинелях».

Если отсидка в чем-то и пошла на пользу Муравьеву, так только в том, что он, затаив в душе «некоторое хамство» и ожидая своего звездного часа, сначала изображал максимальную лояльность к авторитетным большевистским деятелям, на сей раз приставленным к нему политическими комиссарами в качестве членов Реввоенсовета Восточного фронта. Так, Г. И. Благонравов телеграфировал Л. Д. Троцкому: «Положение в Казани хорошее. В гарнизоне есть дисциплина. Часть солдат 1-го Советского полка, отказавшаяся ехать на фронт, расстреляна, остальные [солдаты] арестованы. В гарнизоне будут производиться занятия, объявлена мобилизация одного года. Не верьте никаким сообщениям, которые исходят помимо нас. Сделаем всё возможное, положение заметно улучшается. Муравьёв очень энергичен и работает не покладая рук»{2092}. Однако П. А. Кобозев и Г. И. Благонравов просили Л. Д. Троцкого прислать себе в помощники А. Л. Колегаева, что не может не наводить на размышления о том, насколько старые большевики в действительности «доверяли» военному специалисту, заделавшемуся осенью 1917 г. левым эсером. И не пытались ли они дополнительно подстраховаться на случай осложнений? И не сходились ли они в оценке М. А. Муравьева с Н. И. Подвойским – вопреки букве телеграммы председателю Высшего военного совета?

Для сравнения приведем фрагмент воззвания вступившего вскоре в должность командующего 1-й армией Восточного фронта М. Н. Тухачевского (армия воевала с противником, наступавшим на Симбирск):

«Наша цель теперь – возможно скорее отнять у чехословаков и контрреволюционеров сообщение с Сибирью и другими хлебными областями, а для этого необходимо возможно скорее теперь же продвигаться вперед. Необходимо наступать, всякое промедленье смерти подобно.

Но, товарищи, предпринимая наступление, необходимо учесть то обстоятельство, что теперь враг сильнее, чем те малоорганизованные и слабо вооруженные белогвардейские банды, с которыми мы имели дело раньше.

Наши теперешние враги – наемники контрреволюционеров чехословаки (Чехословацкий корпус был объявлен частью вооруженных сил Франции. – С.В.) – представляют [собой] хорошо дисциплинированные и испытанные в боях части. Поэтому до тех пор, пока мы слабо организованы, мало дисциплинированы, мы не в силах ликвидировать мятеж контрреволюционеров и чехословаков. Мы должны противопоставить им железную революционную самодисциплину.

Самое строгое и неукоснительное исполение всех приказаний начальства в боевой обстановке без обсуждения того, нужен ли он или не нужен, является первым и необходимым условием нашей победы.

Не бойтесь, товарищи! При посредстве политических комиссаров и других представителей пролетариата при штабах командующих, рабоче-крестьянская власть следит за всеми шагами ваших начальников, и первый же их необдуманный приказ повлечет за собой наказание»{2093}.

Воззвание М. Н. Тухачевского даже в чем-то походило на приказ М. А. Муравьева. Однако было и принципиальное отличие. Михаил Николаевич делал упор на дисциплинированном исполнении приказов вместо бесчисленных дебатов, которые привыкли устраивать «бойцы» и старой армии после печально знаменитого «приказа номер один», и рождавшейся в то время из красногвардейского сора победоносной Красной армии. Михаилу Артемьевичу же не хватало, напротив, революционного творчества солдатских масс. Совершенно очевидно, что столь разным людям сложно будет работать «душа в душу», при том что командующий армией обязан был исполнять приказы главнокомандующего войсками фронта.

Нельзя недооценивать еще один «фактор», дополнительно осложнявший жизнь М. А. Муравьеву на вверенном ему фронте. У фактора этого были фамилия, имя и отчество: Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич. Замечая все соринки в глазу Михаила Артемьевича, Михаил Дмитриевич отказывался признать наличие бревна в своем собственном. Генерал старой армии в своих тенденциозных мемуарах не скрывал своего презрения к Муравьеву. Прямо исказив фактуру (как мы помним, главкомандующим Восточным фронтом Михаила Артемьевича назначил Совнарком во главе с В. И. Лениным), М. Д. Бонч-Бруевич написал в своих воспоминаниях, что возглавляемый С. И. Араловым Оперативный отдел Наркомвоена РСФСР «…занялся формированием отрядов для действий против мятежных чехословаков и подчинил их бывшему подполковнику Муравьеву, тотчас же объявившему себя главнокомандующим Восточного фронта»{2094}. На самом деле, по сути, имело место определенное квазиравенство: и персональный состав Высшего военного совета, и персональный состав Революционного военного совета Восточного фронта определял один и тот же орган – ленинское правительство. Михаил Дмитриевич в своей тираде не покривил душой в одном: сам он иметь какие-либо дела с Михаилом Артемьевичем не желал, а обеспечением Восточного фронта действительно занялся Оперод Наркомвоена. «Никакой связи с Высшим военным советом Муравьев не захотел поддерживать, – продолжил свои обвинения в адрес главкома Восточного фронта Михаил Бонч-Бруевич, позабыв написать о том, что неприязнь была абсолютно взаимной, – и не только не выполнял его распоряжений, но умышленно не отвечал ни на один запрос. Создавалось совершенно нетерпимое положение, при котором превосходно организованному наступлению мятежных чехословацких частей была противопоставлена наша организационная неразбериха»{2095}.

Едва ли И. И. Вацетис что-либо придумал или напутал, когда привел в своих воспоминаниях потрясающее заявление военного руководителя Высшего военного совета: «Муравьев хотел создавать фронтовые учреждения, органы снабжения и требовал отвести ему театр военных действий и железные дороги. Ничего этого не нужно. Я ему это запретил, и он должен был подчиниться»{2096}. Почувствовав скептицизм в реакции собеседника, генерал старой армии заверил Вацетиса, что «…здесь не старая Ставка, где можно было каждому делать, что он хотел. Мы сумеем заставить слушаться»{2097}. В любом случае Михаил Дмитриевич делал всё, чтобы свести снабжение Восточного фронта к минимуму, или по крайней мере передоверить снабжение вверенного Михаилу Артемьевичу фронта Опероду Наркомвоена{2098}.

А. А. Биценко заявила впоследствии, что в преддверии событий 6–7 июля в столице Центральный комитет ПЛСР посылал П. П. Прошьяна для информирования М. А. Муравьева{2099}. А. Л. Колегаев утверждал в своих воспоминаниях, что левые эсеры будто бы возлагали особые надежды на Муравьева, который должен был объявить войну Германии и двинуть войска на Москву. До этого Михаил