Вкус чтения тысячи томов - Цзи Сяньлинь

поколотил жену и повел ее в суд, где сказал: «Эта отвратительная женщина испортила мое имущество. Ее нужно убить!» Чиновник спросил его: «Где же ваше имущество? Почему обвиняете жену?» Торговец рассказал, что подобрал яйцо и хочет купить наложниц. Чиновник сказал: «Такое огромное имущество испорчено этой отвратительной женщиной. Одним ударом она уничтожила его без следа. Она и впрямь заслуживает смерти». Он приказал сварить женщину в котле. Жена торговца зарыдала: «То, что говорит муж, еще не произошло! Почему нужно варить меня?» Чиновник ответил: «Покупка наложниц тоже еще не произошла. Почему надо ревновать?» Жена торговца сказала: «Конечно, еще не произошла, но лучше заранее предотвратить несчастье». Чиновник посмеялся и отпустил жену торговца. Жаден оказался тот торговец в своем желании разбогатеть. Жена его оказалась ревнивой, поэтому и разбила яйцо. Оба они – души заблудшие, подчинившиеся фантазии. Люди такие живут праздно, слабеют они и подняться не могут, и если ныне живущие так фантазиям поддаются, то что же будет в будущем? Ах, безрассудные чаяния мира в одном человеке, над яйцом фантазирующем, воплотились![344]

У приведенных мной историй в сюжете много общего. Если же сравнить их с рассказом из школьных учебников, о котором я говорил в самом начале, то становится еще более очевидной их однотипность. Также можно заметить, что в сочинении Су Дунпо это повествование – лишь внешний контур. Почему у того бедного ученого вдруг возникли фантазии? Возможно, в кувшине оставалась рисовая мука или какая-то иная ценность. Муку можно было выменять на куриное яйцо, из которого появилась бы курица, ну и так далее. На радостях несчастный ученый случайно разбил кувшин. Намеренно ли это было опущено в сочинении Су Дунпо или он совсем не знал об этом? Утверждать не берусь. А без такой важной детали сюжета эту притчу понять сложно.

Зато вторая история очень подробна, и ни одно из промежуточных звеньев не упущено. Пресловутого горшка или кувшина в сюжете нет – фантазии торговца начинаются сразу с яйца и заканчиваются, когда жена это яйцо разбивает. Эта история очень близка своему прототипу, однако отсутствие горшка или кувшина демонстрирует некое новое развитие.

Теперь спрошу: где же родилась эта притча? Возможно, кому-то мой вопрос покажется странным – эта история известна в Китае не менее тысячи лет и даже попала в школьные учебники. Так есть ли сомнения в том, что Китай и есть ее родина? Долгое время не только рядовые читатели, но и ученые-литераторы не сомневались в происхождении этой притчи и даже представить себе не могли, что она – заграничная штучка. Вопреки ожиданиям, в ней, как и во многих других «китайских» вещах, например, медицине или музыке, многое позаимствовано извне. «Прародителя» этой притчи я перевел с санскрита, этот текст представлен в двух моих сборниках и звучит так:

В одном городе жил брахман. В пору весеннего равноденствия он выпросил целое блюдо ячменя. Взяв это блюдо, пошел он в гончарную мастерскую, уставленную горшками и плошками, где ночью, лежа на циновке, принялся мечтать: «Если бы я продал это полное блюдо ячменя, то мог бы получить десять раковин, на них я мог бы купить блюдо и горшок и тоже их продать. Так постепенно я мог бы заработать столько денег, что хватило бы на листья бетеля, из которых я скроил бы одежду, а потом наконец купил бы огромный дом, завел четырех жен, и ту из них, что была бы самой красивой, любил бы больше других. Мои ревнивые супруги ссорились бы между собой, а я бы очень сердился и колотил их палкой». Размышляя так, он вскочил и подбросил палку. От его неловкого движения блюдо, полное ячменя, разбилось вдребезги, а вместе с ним и прочая утварь. Услышав, как бьется посуда, прибежал хозяин гончарной мастерской, отругал брахмана и выгнал его прочь. Потому я говорю: кто приходит в восторг от пустых мечтаний о будущем, тот навлечет на себя беду, как этот разбивший вдребезги блюдо брахман.[345]

Есть и другая история, более подробная, вот ее перевод:

Жил некогда брахман. Остатками ячменя, поданного ему добрыми людьми во время странствий, наполнил он горшок, повесил его на колышек, а под ним устроил себе место для сна. Лежа на нем по ночам и глядя на горшок, он мечтал: «Сейчас этот горшок полон ячменя. Если настанет дурной год, я продам ячмень за сто монет и куплю двух коз. Каждые полгода коза будет приносить козленка, и так у меня появится стадо коз. Их я поменяю на коров, от которых пойдут телята. Телят и коров я обменяю на буйволов, а буйволов – на кобыл. Кобылы принесут мне жеребят, и так появится у меня целый табун. Лошадей я продам и выручу много золота. На золото куплю дом с четырьмя большими залами. В дом мой придет человек и отдаст за меня свою самую красивую дочь. Она родит мне сына, которого назову я Сомасмасана. Он полюбит играть у меня на коленях, и я спрячусь от него за конюшней, где стану читать книгу. Однако Сомасмасана тут же меня заметит. Он так захочет поиграть у меня на коленях, что вырвется из объятий матери и побежит искать меня возле лошадиного стада. Я страшно разозлюсь и позову жену: „Иди следить за ребенком! Иди следить за ребенком!“ Но она будет занята по дому и не услышит меня, поэтому я тут же встану и ударю ее ногой». Во власти своей фантазии он замахнулся ногой, да так, что задел горшок, висевший над ним. Горшок разбился, и ячмень, что там лежал, рассыпался впустую. Потому я говорю: кто предается пустым мечтаниям о будущем, мечтает о том, что неведомо, тот, подобно отцу Сомасмасаны, и то, что имеет, потратит впустую.[346]

Таких текстов на санскрите встречается немало, я перевел только два из них. Как бы то ни было, мы можем понять, что родина этих историй, как и многих других, – Индия. Когда же они появились впервые, боюсь, уже невозможно определить с хоть какой-то долей точности. Вероятно, это было очень давно, возможно, за несколько тысяч лет до нашей эры. Уже в Индии эта притча много раз изменялась. Затем она проникла и в другие страны, ее можно найти в сборнике «Тысяча и одна ночь», у француза Жана де Лафонтена, в Германии – у братьев Гримм. Она осталась не только в сочинениях ученых людей, а, что называется, «пошла в народ». В Китае она стала частью народного эпоса. Ученые тоже излагали ее, в качестве примеров могут