Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

Шаг. Ещё один.

Каждый давался с невероятным трудом. Не потому, что тело отказывалось служить, просто будто сам мир противился его движению. Мостовая, вымощенная гладким камнем, под ногами превращалась в топь, в незримую трясину, что затягивала глубже с каждым вздохом.

Он будто по грудь в болоте шёл.

Голова кружилась. Вокруг всё в тумане.

Луций упал на колени. Подобрал свою деревяшку. Попытался встать. Не смог. Мышцы дрожали. Он помнил это ощущение. В первый месяц в легионе, когда он ложку поднять не мог от усталости.

«Что со мной?»

Будто чьи-то руки цеплялись за одежду, обвивали лодыжки липкими пальцами, тянули назад.

Луций зарычал и всё-таки поднялся.

И словно порвались невидимые путы. Стало легче дышать.

Шаг. Ещё один.

Нет никакого тумана. И мир не хочет больше перевернуться с ног на голову.

Просто улица. Засыпающий город.

Ещё шаг.

— Миррина!

Тишина.

Диоген шёл быстрее. Ещё быстрее.

— Миррина!

Он уже бежал.

Он звал её без остановки. Метался от одного перекрёстка к другому.

Она не отзывалась.

— Чего орёшь?

Вигилы. Трое.

— Пожалуйста… Пожалуйста, помогите…

* * *

Близкое знакомство с ликантропом бесследно для иринарха не прошло. Спать он стал хуже. Посреди ночи вскакивал. Жена говорила, что даже кричал.

Уж как она его пилила, старого дурака, что самолично полез «к Орку в задницу». Это ещё мягко сказано. Почтенная матрона могла приложить похлеще, чем на стенах лупанария малюют. Калвентию она при рабах заявила:

— Ну что, отмужичили тебя, старый пердун?

Тот не стерпел и стегнул благоверную пониже спины поясом, а та, недолго думая, вернула ему должок тяжёлой сковородкой. И оказалось, что от жены иринарх понёс урона больше, чем от ликантропа.

Почти миновал месяц и Калвентий, высосав половину своих запасов самого крепкого вина, мало-помалу успокоился.

За всеми этими переживаниями дело об убийстве Метробия отошло на второй план. Эвримах не был римским гражданином и Калвентий мог совершено спокойно посадить его «на лошадку». Но Филадельф попросил повременить. Публий Гостилий будто своей собственной задницей чуял, что дело ещё может повернуться неожиданной стороной и убедил иринарха, что решение о пытке в отношении перегрина должно быть принято по суду. Потом стало не до Эвримаха, но дальше началось интересное. За дружка вступился Антиной. Это иринарха не удивило, как и то, что тот подтянул отца, Юлия Филокида. А тот дошёл до дуумвиров.

Перегрин — «иностранец». Свободный негражданин в Римской Республике и Империи.

В общем, оказалось, что никто ни в чём не виноват. Кроме эмпусы, разумеется. Эвримах отделался несколькими днями в крипте. А потом, когда успокоился, принялся орать, что это произвол. Угрожал было судом Софронике за клевету. Но дружок Юлий тут его пыл умерил. На том дело и закончилось. Посмотрев на ликантропа, Калвентий ловить эмпусу не очень рвался.

Расслабляться было рано, приближалось полнолуние и сбежавший Ятрак ещё мог о себе напомнить. Однако пока о нём они не слышали. На дорогах стало спокойнее, особенно, когда через несколько дней к северу от города стационарии прихватили за жопы пару шутников, решивших, что грабить путников, натянув волчьи шкуры — очень весело.

Слухи о происшествии хлестали во все стороны, будто вода из дыры в плотине. Но были они не пугающие, а, скорее, героические. После того, как на форуме предъявили отрубленную башку Терея и правую когтистую лапу, авторитет Калвентия взлетел до небес.

Даже Помпоний проникся. Лапу он рассматривал особенно долго, а потом чистосердечно заявил Палемону, что за убыток с него не спросит и даже сам оплатит надгробие Дракону с достойной эпитафией. Калвентий похлопотал в Совете декурионов, чтобы наградили деньгами и Карбона, который выжил, хотя и остался одноглазым.

Предложение Палемона выкупить у ланисты всех уцелевших декурионы не поддержали. Так и остались гладиаторы в собственности Помпония, который заявил, что видал на арене одноглазых. Это не то же самое, что руку или ногу потерять. Впрочем, отношение ланисты к Палемону изменилось. Недоверие, явная неприязнь и откровенная опаска улетучились. Толстяк сделался весьма дружелюбен, да и со стороны Ферокса ледок подтаял.

Всё бы хорошо. Если бы не Ятрак.

Чем ближе становилось полнолуние, тем сильнее нарастало всеобщее напряжение. Дуумвиры послали прошение в столицу провинции об усилении гарнизона и постов по Эгнатиевой дороге. К середине августа в Филиппы прибыла ещё половина центурии стационариев. Размещать их надлежало за счёт колонии, из-за чего в курии и на форуме прошли весьма жаркие дебаты. Не обошлось, конечно, без громкого визга оппозиции в лице Муция Скаевы, которому было всё плохо. Пришлют солдат — кто их кормить будет? Не пришлют — а кто ликантропа ловить станет?

Горожане постепенно склонялись к мысли, что ежели этот новый человек Помпония столь хорош и вызвался самолично — так вот и пусть дальше выполняет свой же план по отлову всяких там оборотней. Мол, будет ещё одна такая косматая лапа — так и быть, скинемся на донативу герою. А на нет и суда нет.

Приближались Вулканалии. На форуме болтали, будто на праздник приедет сам проконсул Аррунций Клавдиан. Горячо обсуждали, что покажут в театре.

Говорили, будто Антиной всё ещё пытается штурмовать Софронику, но та заперлась, как иудеи в Масаде, почти не выходит. И никаких вам еврипидов.

Кто-то видел, как к Филадельфу приезжал Юлий Креонт из Амфиполя. Ну, тут всё просто, Гостилий, согласно очерёдности, устраивает зрелища. Торгуются, значит, за гладиаторов. Креонта даже жалели, мол, крепко его в прошлый раз подкосили мальчики Помпония.

Ну Помпоний, конечно же, к эдилу тоже захаживал за тем же самым.

Но кто-то из рабов проговорился, будто Креонт обсуждал с Филадельфом не только своих «ячменников», но и… Овидия.

Некоторые даже посетовали, что лавка Софроники закрыта и управляющий куда-то делся. Хотели языками с ним почесать за Публия Назона и его вирши. Интересно же, что там? А то говорят, будто всякое про баб, развраты сплошные. Катерва мимов как-то вечерком даже изобразила для нетерпеливых возможный сюжет. Свидетели подтвердили — срамота!

В общем, прошёл месяц и жизнь вошла в обычную колею.

Калвентий, не торопясь в постель, расслабленно сидел в плетёном кресле возле бассейна. Отхлёбывал из чаши мульс. Размышлял о предстоящем празднике. Старался не думать о том, что может случиться вскоре после него.

И тут раб-привратник доложил, что в дом ломится Диоген.

* * *

Миновала prima vigilia, первая стража, когда в дверь термополия постучали.

Палемон, который уже четвёртый час неподвижно сидел в зале за столом, взял