Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

Вошёл Диоген. Остановился на пороге. Привалился к дверному косяку и сполз на пол. Закрыл лицо руками. Его плечи вздрогнули.

— Что, Луций? — наклонился к нему Афанасий.

— Я… не нашёл… её…

— Знаю, — негромко проговорил Палемон, — они увели её из города.

— Откуда знаешь? — спросил пекарь, — кто были эти двое?

Палемон не ответил.

Афанасий некоторое время терпеливо ждал, потом собрался закрыть дверь.

— Подожди, — сказал Палемон, — не закрывай.

— Ты кого-то ждёшь?

— Да.

— Я просто прикрою, запирать не буду.

— Нет, не прикрывай, оставь открытой, — попросил Палемон.

Афанасий удивился, но послушался.

Помощник доктора скосил взгляд на лестницу. На ней сидел Ксенофонт. Кот прижал уши.

— Он спит? — спросил Палемон.

— Не знаю, — ответил Афанасий и тут пекарю показалось, что здоровяк вопрос задавал вовсе не ему.

Кот муркнул.

— Зачем ты его оставил одного?

Кот муркнул снова.

Палемон посмотрел на Диогена.

— Ты был у Калвентия? Что он сказал?

— Он… он помогал… Приказал «Бодрствующим». Мы оббежали все улицы. Её нигде нет! Что мне делать, Палемон? Кто эти люди?

— Это не люди… — процедил помощник доктора.

Афанасий, не таясь, перекрестил лоб пальцем.

— А кто?

Палемон не ответил.

Тут в термополий влетела белая сова и уселась на стол прямо перед ним.

Диоген сначала подумал, что это Клефтис, но почти сразу понял — не она. Клефтис была обычной серой совой.

Афанасий разинул рот от удивления, а на лице Палемона не дрогнул ни единый мускул. Некоторое время сова и здоровяк смотрели друг на друга. Потом Палемон повернулся к коту.

Ксенофонт мяукнул и поскакал наверх.

Сова захлопала крыльями, заухала и вылетела обратно на улицу.

Палемон встал, подхватил топор и сказал:

— Запритесь. Я в дом Софроники.

— А если… — пробормотал Афанасий.

— Сейчас пока вам ничто не угрожает. Они не в городе.

— Я с тобой! — вскинулся Диоген.

— Нет. Ты же еле ноги волочишь. Афанасий, дай ему вина покрепче и пусть ляжет в постель.

Он вышел на улицу, пекарь запер дверь.

Гениох впустил Палемона без вопросов, хозяйка, видать, предупредила.

Здоровяк взял у него лампу и деловито прошёл по дому, как по-своему. Отпер одну из внутренних дверей. Была она в доме самой прочной и снабжённой железным засовом. Его сам же Палемон и устроил здесь месяц назад.

Внутри обнаружился стол с посудой и кровать. На ней под шерстяным одеялом спал Тзир. Услышав движение, он сразу проснулся. Сел на постели. Палемон поставил лампу на стол и сел рядом.

— Что? — вопросительно взглянул на своего обидчика дядька Дарсы.

— Кто его ещё ищет, Скрета? — спросил здоровяк.

— Вы с ведьмой всё из меня вытянули, — пробурчал Тзир, — больше ничего не знаю.

— Не врёшь?

— Как я вам могу соврать? — прошипел Тзир.

— Верно… — пробормотал Палемон, — это я так… От отчаяния спросил. От бессилия.

— Да что случилось-то?

— Его пытались похитить. Не люди, Тзир, и не волки твои.

— Они не мои.

— Я чувствовал холод и смерть. Никогда прежде не встречал такого. Что это?

— Я не понимаю, о чём ты, — покачал головой пленник.

Весь минувший месяц он просидел в доме Софроники под замком. Сначала под охраной Пруденция, но потом ограничились простым засовом. Когда разговорили. Софроника разговорила.

Она умела подбирать слова и, так или иначе, только благодаря ей Палемон выяснил почти всё о мальчике, которого забрал у работорговцев.

Почти. Ни в чём его ценность для Залдаса, ни, самое главное, в чём загадочная сущность, не знал и Тзир.

Палемон видел лишь то, что Дарса иной. Человек. Обычный мальчик десяти лет. Настрадавшийся ребёнок, видевший слишком много. Сирота.

И в то же время — необычный. Очень.

Палемон не мог найти объяснение своим странным ощущениям, но более всего его поразило то, что не может этого сделать и Софроника.

Оба они видели лишь тусклый едва различимый ореол необычности, надёжно задавленный некоей… защитой.

— На нём будто Шлем Аида, — сказала Софроника, когда они обсуждали это впервые.

— Может, он и есть? — спросил Палемон, — или покрывало Косоглазой?

— Нет, — покачала головой вдова, — нечто другое. Но очень похожее.

— А снять… можно?

— Кто надел, тот и снимет. Зачем это тебе? Чтобы мальчишка прокричал на весь свет — вот он я? Его прячут, Палемон. И я, кажется, догадываюсь, от кого.

Она произнесла имя. Палемон скрипнул зубами.

А вот о том, кто прячет, они особо и не гадали. Здесь тоже одного слова хватило.

— Бассарей… — злобно прошипел Палемон, — но я не вижу в малыше даже тени лисьей.

— Палемон, много воды утекло. Мир изменился до неузнаваемости, — покачала головой Софроника, — твои лисы сами по себе. Эти игры давно закончились. Они и были… просто играми. Дорвавшийся до силы дважды рождённый ребёнок искал пределы возможного. Забавлялся.

— Никогда они не закончатся, — буркнул Палемон, — эти забавы корчевать — не выкорчевать.

— Для тебя — возможно. Плющ, отпущенный на волю, продолжит оплетать всё, до чего дотянется. Но ставки ныне другие. Бассарей сейчас нам не друг, но и не враг. И на лис ему самому, подозреваю, давно плевать. Он на войне, как и все мы, а мальчик — оружие. Я не понимаю, какое. Не вижу. Но чувствую — очень сильное.

Лиса на древнегреческом — бассарис, бассарида.

— Волки, — сказал Палемон.

— Тут что-то посложнее, — возразила Софроника, — хотя уши серые действительно торчат.

Этот разговор состоялся давно. Ясности в отношении Дарсы у Палемона с тех пор не прибавилось. Волки, да. Но точно ли такие, как лишившийся башки Терей?

Ясно одно — Залдасу мальчишки очень нужны, но отдавать ему Дарсу Палемон не спешил. Этому горному затворнику он не доверял категорически, а к мальчику привязался, как к родному сыну. Оставалось убедить Тзира, что Дарсе будет лучше остаться с ним, с Палемоном.

Вот этим помощник доктора весь месяц и занимался. Убеждал. Софроника одними словами, а он — другими.

Тзир продолжал сидеть под замком, они не были уверены, что смогли перетянуть его на свою сторону.

Но сейчас…

Сейчас требовалась любая помощь,