Выжить и Заработать - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Сенсорика: Когда защита срабатывает, в ларьке раздается громкий электрический треск (ЗЗЗЗАП!), свет на секунду проседает, а по залу расползается едкий запах горелого мяса, озона и жженой шерсти (нужное подчеркнуть).

Толик в такие моменты радостно кричит что-то вроде: «О, Денчик, на крыше снова барбекю делают! Хорошо прожарилась!»

Резюме Стажёра:

Да, поддержание этого бункера жрет прорву бензина для генератора и бьет по карману.

Но зато, сидя за прилавком в ночи, я смотрю в мониторы и понимаю: без официального фискального чека или моего личного косяка в эту крепость теперь не проникнет ни одна падла.

А для тех, кто попытается, у меня всегда наготове хлорка, ток и швабра.

Работаем, господа. KPI сам себя не закроет.

…Я отпустил тумблер. «Заря» погасла, и над окошком обиженно затрещал остывающий кожух.

Пылающая Многозубка бросилась прочь от магазина и рухнула в кустах неподалёку.

Морось за окном сеяла мелкая, ленивая. Такой дождик хорош для настроения и плох для тушения древней нечисти: он ее скорее освежает, чем добивает.

Сквозь перфорацию рольставней я вглядывался в кусты. Там шевелилось. Медленно, тяжело, но шевелилось.

Значит, не откисла. Зараза…

Я задвинул засов на входной двери, проверил его дважды, а потом еще раз, для успокоения нервов. Нервы не успокоились.

— Так, — сказал я вслух, потому что молчать было страшнее. — Так-так-так.

Желудок внутри устроил повторный митинг. Остатки масла, угля и рейверовской дряни договаривались там о чем-то своем, и договаривались бурно. Меня слегка вело, ладони потели, а мысли скакали.

— Денчик, — подала голос банка. Я так и не поднял Толика с пола. Он смотрел на меня снизу вверх сквозь мутный рассол. — Слышь. Поставь меня уже на прилавок. Не для веселухи. Для дела.

Я поднял банку и водрузил на прилавок. Толик поморгал, оценивая обстановку: перевернутые стеллажи, соль по всему полу, лужа уксуса, обломки швабры.

— Ух, погуляли, — уважительно сказал он. — Ладно. Теперь слушай сюда, студент. Ты сейчас на измене, у тебя руки трясутся и котелок не варит. А я спокоен, как удав в холодильнике. Поэтому командовать парадом буду я, а ты работай ручками. Погнали?

Толик был непривычно серьезен. А у меня спорить сил не было. К тому же, как ни дико это звучало, голова в банке сейчас действительно соображала лучше моей.

— Погнали, — я кивнул.

— Первое, — Толик задвигал бровями, обозначая пункты. — В дверь она уже сунулась, там ей фиолетовым по морде выдали. Второй раз на те же грабли не пойдет, она ж не Витек с третьего подъезда. Она пойдет в обход. Значит, вопрос: сколько у тебя дырок в коробке?

— Дырок?

— Входов, балда! Помимо парадного и того, через который я залез! Мы с пацанами в девяностых ларьки так… э-э… охраняли. Ну как охраняли. Изучали на предмет уязвимостей. Короче, опыт есть, не спрашивай откуда.

Я просто молча кивнул.

— Передняя дверь на засове, рольставни опущены. Задней двери нет, только подъемник на складе, но шахта уходит вниз и закрыта сеткой с задвижкой. Окна за решетками и ставнями. Вентиляция… — я запнулся.

— Во-о-от, — протянул Толик с интонацией экзаменатора, поймавшего студента на незнании. — Вен-ти-ля-ция. Все всегда забывают про вентиляцию. Ты видел, как эта краля пасть разевает? Кто так челюстью умеет, тот и в воздуховод проберётся, помяни мое слово. Чем закрыть можно?

— На решетке электричество, но мало ли… — я лихорадочно соображал. — Могу ещё соли туда сыпануть, на решетку. Она соли боится.

— Соли? — Толик хмыкнул. — Слышь, а она точно вампирша, а не слизняк с дачи? Ладно, сыпь. Далее: ведро с хлоркой заряди по новой, ты его все на нее вылил. И самое главное…

Он сделал паузу и понизил булькающий бас:

— Собакена своего при себе держи. Он у тебя главный калибр. Чего он у кофейного аппарата прохлаждается, как турист?

Я обернулся. Снежок сидел у аппарата и следил за нашим военным советом с вежливым интересом. Услышав про себя, он повел ухом.

— Он не мой, он на передержке. Хэзэ, могу ли я его вообще использовать… в качестве огнестрела.

— Хоть поводок в руку возьми, чтоб сектор обстрела был. Гав у него знатный, я аж рассолом поперхнулся.

Следующие минут десять я носился по магазину, как ошпаренный завхоз. Насыпал соляной дорожки на пол везде, где можно. Развел свежую «Белизну», два ведра, расставил по флангам: одно у прилавка, одно у двери на склад. Проверил засов на сетке подъемника. Пса посадил ближе к двери в коридор.

Котя все это время наблюдал из коробки. Наружу он не выходил, но глаза перемещались за мной, как два янтарных радара. Зам по безопасности осуществлял общий надзор за фортификационными работами.

— Соль под окна тоже, — руководил Толик с прилавка. — И слышь, уксус в пульверизатор залей, там в хламовнике был, я слышал, как ты им брызгал. Получится перцовка антивампирская. Пшикалка дальнобойная!

А ведь дельно. Я сходил в хламовник, нашел пульверизатор от средства для стекол, вылил остатки, залил уксус. Потряс для порядка.

— Толик, ты сегодня подозрительно полезный. Ты не заболел?

— Обижаешь, — банка гордо булькнула. — Просто ты обычно умный, а я на подхвате. А сегодня ты дерганый, как первокурсник на пересдаче, вот я и подтянулся. Командный дух, слыхал про такое? Ты, главное, это… не помирай сегодня. С новым продавцом мне еще месяц контакт налаживать, а я социофоб.

Социофоб он, ага…

И тут Снежок повернул голову к фасаду.

Секундой позже я и сам увидел сквозь рольставни. В грязном свете вывески, из кустов выбиралось нечто.

Многозубая выглядела так, будто ее вернули из ремонта без гарантии. Дождь ее потушил, но красоты не вернул: лицо оплавилось и застыло неровными потеками, как пластмассовая кукла, которую подержали над плитой. Один глаз съехал ниже другого. Роскошные волосы свисали спекшимися сосульками. Она хромала, приволакивая ногу, и держалась рукой за живот, где, по моим прикидкам, зелье Рейвера продолжало свою подрывную работу.

И она шла к магазину.

Я метнулся за прилавок и положил палец на тумблер «Зари».

— Стоять! — крикнул я в переговорную щель у окошка. — Еще шаг к двери, и я включаю свет! Тот самый! Вам понравилось, я видел!

Она остановилась метрах в пяти. Подняла оплывшее лицо. Говорила она теперь с трудом, слова выходили смазанными, как сквозь кашу:

— Продавец… послушай меня… — голос дрогнул, и