Общество копирования - Вальтер Беньямин

людей» утвердилась в лагере левой интеллигенции и доминирует в ее политических манифестах от Генриха Манна до Деблина. [5] Легко заметить, что это понятие было придумано без какого-либо учета положения интеллигенции в процессе производства. Хиллер, теоретик активизма, понимает «духовных людей» не как «представителей определенных профессий», а как «представителей определенного характерологического типа». [6] Этот характерологический тип как таковой, естественно, располагается между классами. Он охватывает любое количество частных лиц, не предлагая ни малейших критериев для их организации в единое понятие. Когда Хиллер формулирует свое осуждение партийных лидеров, он во многом им уступает, признавая, что они могут быть «лучше информированы в важных вопросах… иметь большую популярность… сражаться более мужественно», чем он, но в одном он уверен: их «мышление более дефектно». Возможно и так, но к чему это приведет? Ведь в политике решающее значение имеет не частное мышление, а, по выражению Брехта, искусство думать головами других людей. Активизм попытался заменить материалистическую диалектику понятием здравого смысла – понятием, которое в классовом смысле не поддается количественному измерению. [7] «Духовные люди» активизма представляют собой в лучшем случае социальную группу. Иными словами, сам принцип, по которому формируется этот коллектив, реакционен. Неудивительно, что его воздействие никогда не станет революционным.

Однако пагубный принцип такого формирования коллектива продолжает действовать. Это можно было наблюдать три года назад, когда вышла работа Деблина «Знать и изменять!». [8] Как известно, эта статья создавалась в ответ молодому человеку – Деблин называет его господином Хокке, – который задал знаменитому автору вопрос: «Что делать?» Деблин приглашает его присоединиться к делу социализма, но с оговорками. Социализм, по мнению Деблина, – это «свобода, спонтанный союз людей, отказ от всякого принуждения, возмущение несправедливостью и принуждением, гуманность, терпимость, мирный настрой». Так или иначе, на основе этого социализма он противопоставляет свою теорию практике радикального рабочего движения. «Ни из какого явления, – заявляет Деблин, – не может появиться то, чего в нем не было, и из убийственно обостренной классовой войны может появиться справедливость, но не социализм». Деблин формулирует рекомендацию, которую по этим и другим причинам он дает Хокку: «Вы, мой дорогой господин, не можете реализовать свое принципиальное согласие с борьбой (пролетариата), присоединившись к пролетарскому фронту. Вы должны довольствоваться взволнованным и горьким одобрением этой борьбы. Но вы также знаете, что если вы сделаете больше, то останется незанятой чрезвычайно важная позиция…: исходная коммунистическая позиция о свободе человеческой личности, о спонтанной солидарности и союзе людей… Именно эта позиция, уважаемый господин, принадлежит только вам». Здесь очень хорошо видно, куда ведет концепция «духовного человека» как типа, определяемого его мнениями, взглядами или склонностями, но не его положением в процессе производства. Он должен, по выражению Деблина, найти свое место рядом с пролетариатом. Но что это за место? Место благодетеля, идеологического покровителя – место невозможное. И вот мы возвращаемся к тезису, заявленному в самом начале: место интеллектуала в классовой борьбе может быть определено – или, лучше сказать, выбрано – только на основе его позиции в процессе производства.

Для обозначения преобразования форм и орудий производства в соответствии с требованиями прогрессивной интеллигенции, заинтересованной в освобождении средств производства и служении классовой борьбе, Брехт ввел понятие «рефункционирование». Он первым предъявил интеллигенции далеко идущее требование не поставлять средства производства, не изменив их в максимально возможной степени в соответствии с духом социализма. «Публикация „Опытов“, – пишет автор в предисловии к серии работ под этим названием, – произошла в то время, когда некоторые работы уже должны быть не столько индивидуальным переживанием (иметь характер произведения), сколько больше ориентироваться на использование (преобразование) определенных институтов и учреждений». [9] Желательным является не духовное обновление, как провозглашают фашисты, но предложение технических инноваций. К этим инновациям я еще вернусь. Здесь же я хотел бы ограничиться указанием на решающее различие между просто поставкой производственного аппарата и его преобразованием. И в начале рассуждений о «новой вещественности» я хотел бы выдвинуть тезис о том, что поставка производственного аппарата без изменения его в максимально возможной степени все равно была бы весьма спорным методом, даже если материалы, с помощью которых он поставляется, вроде бы обладают революционной природой. А именно: мы сталкиваемся с фактом, примеров которого в Германии за последнее десятилетие предостаточно: буржуазный аппарат производства и публикации может усваивать поразительное количество революционных тем – более того, может распространять их, не ставя под серьезное сомнение ни свое существование, ни существование класса, которому он принадлежит. Это остается верным, по крайней мере, до тех пор, пока этот аппарат поставляется «опытным специалистом», пусть даже революционным. Я определяю «опытного специалиста» как писателя, который принципиально воздерживается от отчуждения производственного аппарата от правящего класса путем его усовершенствования в интересах социализма. И далее я утверждаю, что значительная часть так называемой левой литературы не имела никакой другой социальной функции, кроме как выжимать из политической ситуации непрерывный поток новых эффектов для развлечения публики. Это подводит меня к «новой вещественности». Она принесла с собой репортаж. Давайте спросим себя: кому была полезна эта техника?

Для большей ясности я поставлю на первый план его фотографическую форму, но то, что относится к ней, можно применить и к ее литературной форме. Невиданным ростом своей популярности они обязаны технологиям публикации – радио и иллюстрированной печати. Давайте вспомним дадаизм. Революционная сила дадаизма заключалась в проверке искусства на подлинность. Натюрморт мог быть составлен из билетов, катушек ваты, окурков, которые сочетались с нарисованными элементами. Все это помещалось в рамку. И таким образом публике показывалось: смотрите, ваши рамки картины разрывают время; мельчайший аутентичный фрагмент повседневной жизни говорит больше, чем живопись, так же как кровавый отпечаток пальца убийцы на странице книги говорит больше, чем текст. Многое из этого революционного содержания перешло в фотомонтаж. Достаточно вспомнить работы Джона Хартфилда, чья техника превратила обложку книги в политический инструмент. [10] Но теперь проследите путь фотографии дальше. Что вы видите? Она становится все более тонкой, все более современной; и в результате она уже не может запечатлеть жилой дом или мусорную кучу, не преобразив их. Нет нужды говорить, что фотография не в состоянии передать об электростанции или кабельной фабрике ничего, кроме утверждения «мир прекрасен!». «Мир прекрасен» – так называется известная антология фотографий Ренгер-Патцча, в которой мы видим фотографию «новой вещественности» на пике ее развития. [11] Фотографии здесь удалось сделать предметом наслаждения даже нищету, показав ее модным образом и в стиле перфекционизма. Ведь если экономической функцией фотографии является возвращение в массовое потребление предметов, которые ранее были недоступны (весна, знаменитые люди, зарубежные страны), то одной из