Общество копирования - Вальтер Беньямин

Здесь мы имеем разительный пример того, что значит поставить аппарат производства, не меняя его. Изменить его означало бы преодолеть еще один барьер, преодолеть еще одну антитезу, сковывающую производство, которым занимается интеллигенция, – в данном случае барьер между письмом и изображением. Чего мы требуем от фотографа, так это способности снабдить свою фотографию подписью, которая вырвет ее из модной коммерции и придаст ей революционную потребительскую ценность. Но мы потребуем этого с особой силой, когда мы – писатели – возьмемся за фотографию. Таким образом, и здесь технический прогресс является для автора, как и для производителя, основой политического прогресса. Иными словами, только преодолев специализацию в процессе духовного производства – специализацию, которая, по буржуазному мнению, составляет его порядок, – можно сделать это производство политически полезным; а барьеры, налагаемые специализацией, должны быть преодолены совместно с производительными силами, которые они призваны разделить. Автор как производитель обнаруживает – когда он испытывает солидарность с пролетариатом – свою солидарность с некоторыми другими производителями, которые раньше, казалось, его почти не касались. Я уже говорил о фотографии; здесь я очень коротко вставлю слова Эйслера о музыке: [12]

В развитии музыки, как в ее производстве, так и в воспроизведении, мы также должны научиться распознавать становящийся все мощнее процесс рационализации… Фонографическая пластинка, звуковой фильм, музыкальные автоматы могут поставлять музыку высшего качества… консервированную как товар. Следствием этого процесса рационализации является то, что музыкальное воспроизведение передается в руки все более редких, но и все более высококвалифицированных групп специалистов. Кризис коммерческого концерта – это кризис устаревшей формы производства, обгоняемой новыми техническими изобретениями.

Следовательно, задача состоит в рефункционировании формы концерта, которой предстояло соответствовать двум условиям: она должна была устранить антитезу, во-первых, между исполнителями и слушателями и, во-вторых, между техникой и содержанием. По этому поводу Эйслер высказывает следующее поучительное замечание: «Нужно остерегаться того, чтобы переоценивать оркестровую музыку и считать ее единственным высоким искусством. Музыка без слов достигла своего огромного значения и своего полного размаха только при капитализме». Это означает, что задача изменения концерта невозможна без сотрудничества со словом. Только оно способно превратить, как формулирует Эйслер, концерт в политический митинг. Но то, что такое превращение действительно представляет собой вершину музыкальной и литературной техники, Брехт и Эйслер доказывают в своей учебной пьесе «Мероприятие».

Если с этой точки зрения посмотреть на слияние литературных форм, о котором я говорил ранее, то можно увидеть, как фотография, музыка и все остальное, что может прийти вам в голову, входят в растущую, расплавленную массу, из которой отливаются новые формы. Вы найдете подтверждение этому: только литературизация всех жизненных отношений дает точное представление об объеме процесса слияния, так же как состояние классовой борьбы определяет температуру, при которой – более или менее успешно – он осуществляется.

Я упоминал метод известной разновидности модной фотографии, которая делала предметом потребления нищету. Обращаясь к «новой вещественности» как литературному движению, я должен сделать еще один шаг и сказать, что она сделала объектом потребления саму борьбу с бедностью. Политическое значение движения действительно во многих случаях исчерпывалось превращением революционных импульсов, в той мере, в какой они возникали в среде буржуазии, в объекты отвлечения, развлечения, которые без труда находили свой путь в предприятиях кабаре в больших городах. Превращение политической борьбы из призыва к решению в объект созерцательного наслаждения, из средства производства в предмет потребления – вот характерная черта этой литературы. Один проницательный критик объяснил это на примере Эриха Кестнера следующим образом: [13]

С рабочим движением у этой леворадикальной интеллигенции нет ничего общего. Это скорее явление буржуазного разложения, аналог феодальной мимикрии, которой Вторая империя восхищалась в лейтенантах запаса. Леворадикальные публицисты типа Кестнера, Меринга или Тухольского – представители буржуазных слоев, подвергшиеся мимикрии под пролетариев. [14] Их функция с политической точки зрения – производить не партии, а клики; с литературной точки зрения – не школы, а моды; с экономической точки зрения – не производителей, а агентов или «бывалых специалистов», которые выставляют напоказ свою бедность и устраивают банкет из зияющей пустоты. Нельзя более уютно разместиться в не очень уютной ситуации.

Эта школа, как я уже сказал, всячески демонстрирует свою бедность. Тем самым она уклонилась от самой насущной задачи современного писателя: осознать, насколько он беден и насколько он должен быть беден, чтобы начать все с начала. Ведь речь идет именно об этом. Советское государство, правда, не изгонит поэта, как это сделал Платон, но оно – и именно поэтому я вначале упомянул платоновскую республику – поставит перед ним задачи, не позволяющие ему проявить в новых произведениях уже давно фальсифицированное богатство творческой личности. Ожидать обновления с помощью таких личностей и таких произведений – привилегия фашизма, порождающая такие нелепые формулировки, как та, которой Гюнтер Грюндель в своем «Послании к молодому поколению» завершает свою литературную колонку: «Мы не можем завершить этот… обзор лучше, нежели указанием на то, что ни „Вильгельм Мейстер“, ни „Зеленый Генрих“ нашего поколения еще не написаны».[15] Автор, глубоко осмысливший условия современного производства, не будет ожидать или желать появления таких произведений. Его работа никогда не будет просто работой над продуктами, но всегда, в то же время, работой над средствами производства. Другими словами, его продукты должны обладать, помимо характера произведения, еще и организационной функцией, и ни в коем случае их организационная полезность не должна сводиться к их пропагандистской ценности. Одних политических взглядов недостаточно. Прекрасный Лихтенберг сказал: «Важны не мнения человека, а то, какого человека эти мнения из него делают». [16] Это правда, что мнения имеют большое значение, но самые лучшие из них бесполезны, если они не делают ничего полезного из тех, кто их придерживается. Самая лучшая политическая тенденция неверна, если она не демонстрирует того отношения, с которым ей нужно следовать. А это отношение писатель может продемонстрировать только в своей конкретной деятельности – то есть в писательстве. Политическая тенденция – это необходимое, но никогда не достаточное условие для организующей функции произведения. Для этого необходима направляющая, обучающая позиция писателя. И сегодня этого нужно требовать как никогда раньше. Автор, который ничему не учит писателей, не учит никого. Поэтому важен образцовый характер производства, способный, во-первых, побудить других производителей к производству, а во-вторых, предоставить в их распоряжение усовершенствованный аппарат. И этот аппарат тем лучше, чем больше потребителей он способен превратить в производителей – то есть читателей или зрителей в соучастников.