Утопия в снегах. Социально-архитектурные эксперименты в Сибири, 1910–1930-е - Иван Атапин

Другая статья Кузьмина, помещенная в том же номере «СА», называлась «О рабочем жилищном строительстве». В этой теме автор уже имел некоторый опыт. Он проходил студенческие практики в промышленных районах Урала и Сибири, в частности на Анжеро-Судженских каменноугольных копях в Кузбассе. Будущий город Анжеро-Судженск в те годы представлял собой конгломерат поселков, наспех застроенных бревенчатыми, щитовыми и каркасно-засыпными бараками. Понятие «благоустройства» отсутствовало как таковое: постоянными спутниками шахтеров были теснота, антисанитария, плохое питание. Все это произвело на Кузьмина неизгладимое впечатление и подтолкнуло к изучению проблем жилищного строительства. В ходе работы он общался с горняками, изучал их быт, а также консультировался с ведущими конструктивистами – Моисеем Гинзбургом и братьями Весниными. В методологическом плане Кузьмин опирался прежде всего на положения «научной организации труда» Алексея Гастева, сторонника максимальной производительности и эргономичности рабочих процессов.

Анжеро-Судженск. Жилые дома шахтеров. Почтовая карточка начала 1930-х. РГБ

На страницах журнала «СА» Кузьмин резко высказался против индивидуального жилищного строительства – «домиков-клетушек», атавизмов старого быта. По словам студента, нужно было немедленно приступать к возведению больших автономных домов-коммун, воплощавших в себе главные критерии «подлинно социалистического жилья»: раскрепощение женщины (освобождение ее от тягот домашнего хозяйства) и создание единого трудового коллектива. Кузьмин твердо отстаивал уничтожение семьи как «органа угнетения и эксплуатации», трактуя ее в качестве «физиологически необходимого» союза рабочего-мужчины и работницы-женщины[100]. В предлагаемом типе дома-коммуны, рассчитанном на 1500–2000 жителей, холостые рабочие должны были жить в коллективах, по 6–10 человек в комнате, а семейные – в однокомнатных ячейках. Предусматривались широкий набор удобств и собственная инфраструктура: столовая, клуб, спортивный зал, читальня, прачечная и т. д. Весь труд и досуг жителей организовывался «научно», с пользой для всего коллектива. Предварительные расчеты, которые сделал Кузьмин, привели его к выводу, что постройка одного такого дома-коммуны обойдется не дороже целого рабочего поселка с индивидуальными квартирами. «Нет, это не утопия», – подчеркивал студент[101].

В дальнейшем Кузьмин развил эти идеи в своем дипломном проекте дома-коммуны для рабочих реально существовавшей шахты № 5–7 Судженских копей. Научным руководителем студента был Константин Константинович Лыгин – выпускник Академии художеств, маститый представитель эклектики и модерна, отметивший в 1929 г. 75-летний юбилей. Остается лишь гадать, как возрастной профессор относился к прогрессивным идеям своего студента. Записи, оставленные Лыгиным, свидетельствуют о том, что он старался пополнять свои знания о современной архитектуре (возможно, под давлением Кузьмина), и ознакомился с трудами пионеров модернизма Ле Корбюзье, Бруно Таута и Вальтера Гропиуса, а также с работами Моисея Гинзбурга и советского экономиста, теоретика градостроительства Леонида Сабсовича[102]. Помимо этого, влияние Лыгина заметно в детальной проработке и конструктивных характеристиках дипломной работы Кузьмина[103].

Дом-коммуна для шахтеров от студента-конструктивиста

Шахтерский дом-коммуна был рассчитан на 5140 жителей (в основу легло число горняков шахты № 5–7 с их семьями) и представлял собой огромный автономный комплекс жилых корпусов, культурно-просветительских и медицинских учреждений, связанных переходами, с общим объемом[104] здания 360 985 куб. м. Принципы конструктивизма ярко отразились как во внешнем облике дома-коммуны, так и в его планировочном решении, но наиболее интересной частью дипломного проекта была его «социальная установка». Все жители разделялись на четыре возрастные группы: дети, подростки, взрослые и пожилые. Что касается воспитания детей и подростков, то оно, по мнению студента, лучше всего осуществлялось в коллективе – в яслях, детских садах и школах, где ребенок жил на постоянной основе. При этом мать, которая являлась прежде всего работницей, а не «женой», могла навещать ребенка после работы. Пожилые люди тоже жили коллективно – в специальных помещениях. За хозяйственную жизнь дома-коммуны (уборку, стирку одежды, приготовление еды и т. д.) отвечал обслуживающий персонал[105]. Управлять домом должен был выборный совет.

Жилые помещения дома-коммуны, которые студент-архитектор отвел взрослым жильцам, служили им только для сна. Кузьминым были запроектированы групповые спальни на шесть и восемь человек (отдельно мужские и женские) и «двуспальни» для сожителей. «В доме-коммуне рабочие спят в спальнях, а живут в культурном центре», – объяснял студент[106]. Это решение позволило уменьшить площадь комнат, и на одного человека приходилось 5,5 кв. м «спальной» площади (при санитарной норме 8 кв. м). Общая жилая площадь составляла 15 кв. м на человека, но Кузьмин при расчете включил в нее общественные помещения – столовую, залы отдыха и т. д.

Николай Кузьмин. Проект дома-коммуны для рабочих шахты № 5–7 Судженских копей. Репродукции из журнала «Современная архитектура». 1930. № 3

Общий план

Аксонометрия

График жизни коммуны на 5140 человек

План центра коммуны с клубом (второй этаж)

План спального корпуса с двуспальнями (первый и верхние этажи)

План спального корпуса с групповыми спальнями (фрагменты)

План южной (детской) части дома-коммуны (второй этаж)

Детально проработанный «график жизни» охватывал весь онтогенез обитателя дома-коммуны – от рождения до смерти. Для каждой возрастной группы было составлено подробное поминутное расписание ежедневного бытового процесса: от пробуждения и утренней гимнастики до ужина и приготовления ко сну. Кузьмин создавал эти расписания не для тотальной регламентации жизни, но «для архитектурной организации коммуны»[107]. Решение дома-коммуны одновременно и зависело от производственно-бытовых процессов его жителей, и как бы задавало эти процессы. Как отметил Иван Невзгодин, «теоретически после рождения житель коммуны будет переходить по часовой стрелке из одного здания в другое, пока не совершит полный оборот»[108].

Интересны и конструктивные характеристики проекта: стены для одноэтажных корпусов выполнялись из теплого бетона[109], в многоэтажных корпусах использовался железобетонный каркас. Применялись сборные железобетонные перекрытия системы инженера-строителя Николая Молотилова (преподавателя СТИ) и плоские кровли системы московского архитектора Бориса Великовского. Сам Кузьмин запроектировал для дома-коммуны механический гардероб на 3000 индивидуальных мест[110].

Оригинальные теоретические идеи Кузьмина, оформленные им в концепцию «научной организации быта», были очень тепло встречены столичными конструктивистами. На их основе Первый съезд ОСА (май 1929 г.) принял «Тезисы по жилью», которые заключались в отказе от квартир как типа жилого помещения, в моделировании производственно-бытовых процессов и установке на максимальную коллективизацию жизни.

Публичная защита дипломного проекта Кузьмина состоялась 1 декабря 1929 г. Профессор Лыгин заявил, что работа удачно характеризует коммунистический быт будущего[111]. Государственная квалификационная комиссия при СТИ единогласно постановила присвоить Кузьмину звание инженера-строителя, но его московские коллеги остались недовольны оценкой работы[112]. Специальная комиссия ОСА в составе Моисея Гинзбурга, Романа