Утопия в снегах. Социально-архитектурные эксперименты в Сибири, 1910–1930-е - Иван Атапин

Урицкого, 1 и 3) были предусмотрены ванное отделение, детская комната с игрушками и спортивным инвентарем, радиоузел, красный уголок с книгами и роялем – словом, многофункциональный досуговый центр, хорошо оснащенный даже по современным меркам. Он успешно проработал весьма долгий срок – несколько лет, пока директор организации, в ведение которой перешел дом, не приказал закрыть все общественно-бытовые помещения (видимо, в целях экономии средств)[136]. Что стало с накопленным за время работы оборудованием, неизвестно.

Вслед за кооперацией к вопросу строительства коллективных жилищ обратились и местные власти. В Новосибирске в один большой комплекс домов-коммун собирались преобразовать «дома квартального строительства»[137] на Вокзальной площади, которые упоминались ранее. Они были возведены в 1928–1929 гг., а уже в начале 1930 г. Борис Гордеев, Сергей Тургенев и Иван Воронов выполнили проект дома-коммуны, который должен был расположиться рядом с существующими зданиями. Дом-коммуна состоял из двух корпусов – детского и взрослого – и обобществленного центра, соединенного с ними переходами на уровне второго этажа и подземными тоннелями (схожую композицию имел дом СКСНХ Дмитрия Агеева). В трехэтажном детском корпусе предполагались ясли, детский сад и врачебная консультация. Пятиэтажный взрослый корпус возводился со спальными комнатами в 15 кв. м каждая, душевыми и ванными (по две на этаж) и без кухонь. В трехэтажном обобществленном центре, который служил ядром дома-коммуны, проектировались зрительный зал на 300 человек, столовая-кухня, библиотека-читальня, кружковые комнаты, гимнастический зал, комнаты отдыха, прачечная, ванные, душевые и другие помещения[138]. Кроме того, в уже возведенных в 1928–1929 гг. домах квартального строительства предполагалось переделать кухни в жилые комнаты[139]. Строительство дома-коммуны на Вокзальной площади началось в марте 1930 г., к маю здание обобществленного центра было выведено до второго этажа. Окончить постройку планировалось к осени. Изменившаяся политико-идеологическая ситуация повлияла на то, что проект осуществили лишь частично, завершив только один корпус – взрослый (ул. Ленина, 90).

Идеологические дискуссии 1930 г. и метаморфозы жилищного строительства

Неожиданность изменений политических и идеологических установок, связанных с идеями обобществления быта и строительства домов-коммун, наглядно иллюстрируют две дискуссии, которые развернулись в 1930 г. в Новосибирске и Томске.

Новосибирским камнем преткновения стал дом для специалистов завода «Сибкомбайн» (ул. Октябрьская, 40)[140]. Проект здания был составлен Борисом Гордеевым, Сергеем Тургеневым и Дмитрием Козьминым и предусматривал строительство двух соединенных переходом корпусов со 100 индивидуальными квартирами. Имелся и «обобществленный сектор», состоявший из столовой, читального зала, красного уголка и некоторых других помещений. Таким образом, жилое здание задумывалось как дом переходного типа. Однако 14 февраля 1930 г. проект был негативно оценен инженерно-технической секцией «Сибкомбайнстроя», которая постановила «считать недопустимым постройку дома с квартирами старого типа»[141].

В марте на рассмотрение инженерно-технической секции поступил альтернативный проект дома, выполненный бывшими участниками томской группы ОСА Дмитрием Агеевым и Германом Степанченко по их собственной инициативе. Их вариант представлял собой дом-коммуну, в котором предусматривались более радикальные меры обобществления быта, чем в проекте Гордеева, Тургенева и Козьмина: отсутствие индивидуальных кухонь и ванных комнат, раздельное проживание детей и родителей. Из технических преимуществ отмечалось использование шлакобетона, значительно удешевляющее строительство.

Возведение дома специалистов «Сибкомбайна» началось по первому проекту Гордеева, Тургенева и Козьмина. Но их оппоненты не сдавались. В апреле 1930 г. дважды обсуждался альтернативный вариант Агеева и Степанченко. Молодые инженеры-строители даже пошли на уступки, включив в свой проект отдельный корпус на 20 индивидуальных квартир. Второе обсуждение посетили представители ударной бригады СТИ, которые разрабатывали проект студенческого дома-коммуны в Томске под руководством Николая Кузьмина. «Советская Сибирь» отмечала, что «все выступавшие в прениях считали бесспорной необходимость строить жилища, обобществляющие быт. Не раздалось ни одного голоса в пользу индивидуальных квартир»[142]. Вместе с тем на диспуте «почти не было рабочих, в особенности работниц», поэтому некоторые «жгучие вопросы нового быта», связанные с ведением домашнего хозяйства, затронуты не были[143].

Ситуация разворачивалась так, что уже нельзя было не придать ей политический характер, ведь она обнажила «существенные пороки в советском аппарате»[144]. Обсуждение проекта Агеева и Степанченко охватило целый ряд ведомств и организаций, в том числе управление окружного инженера, краевую рабоче-крестьянскую инспекцию, межсекционное бюро инженеров и техников. На сторону молодых инженеров-строителей встал председатель Новосибирского окружного исполнительного комитета Иван Зайцев. Наконец, «Советская Сибирь» в номере от 18 мая 1930 г. объявила, что «политическая же окраска дела несомненна»[145].

16 мая – за пару дней до этого заявления – наступила драматичная, для многих внезапная развязка. ЦК ВКП(б) принял постановление «О работе по перестройке быта», в котором жестко критиковались «проекты перепланировки существующих городов и постройки новых исключительно за счет государства, с немедленным и полным обобществлением всех сторон быта трудящихся: питания, жилья, воспитания детей, с отделением их от родителей, с устранением бытовых связей членов семьи и административным запретом приготовления пищи и др.». Партия, еще недавно поддерживавшая коллективистские формы создания и воспитания нового человека, теперь утверждала, что «проведение этих вредных, утопических начинаний <…> привело бы к громадной растрате средств и жестокой дискредитации самой идеи социалистического переустройства быта»[146].

Новосибирск. Дом специалистов «Сибкомбайна», построенный по проекту Бориса Гордеева, Сергея Тургенева и Дмитрия Козьмина после ожесточенных баталий в прессе. Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

В главной советской газете «Правда» постановление было опубликовано не сразу, а только 29 мая. Потому весть о фактическом запрете строительства домов-коммун дошла до Новосибирска с опозданием, и местная общественность не сразу восприняла изменение курса. Судя по бюрократическому замешательству, постановление действительно было неожиданным. 24 мая 1930 г. проект Агеева и Степанченко был поддержан Всесоюзным обществом работников по рационализации строительства и промышленности строительных материалов. Четыре дня спустя коллегия рабоче-крестьянской инспекции обязала организаторов строительства дома пересмотреть первоначальный проект[147]. 29 мая было опубликовано открытое письмо Агеева и Степанченко, в котором они продолжили диктовать свои условия:

«Мы думаем, что сейчас, когда разбиты все возражения, когда доказано преимущество нашей работы перед проектом инж<енера> Гордеева, – можно еще использовать нынешний строительный сезон и начатое дело довести до конца»[148].

Уже на следующий день «Советская Сибирь» поместила заметку о постановлении ЦК ВКП(б)[149]. На нее, правда, мало кто обратил внимания. 1 июня газета заявила, что новосибирская общественность «будет успокоена окончательно лишь после того, как проект т<оварищей> Степанченко и Агеева будет осуществлен»[150].

И только после этого постановление «О работе по перестройке быта» было повторно опубликовано (теперь уже полностью) в той же «Советской Сибири». Оно сопровождалось разгромной критикой проекта дома-коммуны. Агеева и Степанченко обвинили в том, что они, пользуясь покровительством чиновников, «протащили» решение о реализации своего проекта[151]. Автору этой статьи – ответственному редактору газеты Лифшицу – пришлось оправдываться за многочисленные комплиментарные публикации о проекте и продолжить критику Агеева и Степанченко