Утопия в снегах. Социально-архитектурные эксперименты в Сибири, 1910–1930-е - Иван Атапин

Хигера и Ивана Николаева отметила «социальную ценность» дома-коммуны и проработанность методологической основы проекта. В феврале 1930 г. в профкомитет Всероссийского союза строительных рабочих при СТИ было направлено письмо в защиту проекта Кузьмина и против его «неправильной» оценки, подписанное членами комиссии, а также председателем правления ОСА Александром Весниным и секретарем Георгием Орловым[113].

О популярности идей Кузьмина свидетельствует тот факт, что его концепция моделирования жизненных процессов пропагандировалась даже среди детской аудитории. В сибирском детском журнале «Товарищ» был красочно описан гипотетический маршрут школьника в доме-коммуне-интернате: после пробуждения – посещение школы и учебных мастерских, затем занятия в кружках и секциях, просмотр кинофильма или спортивные упражнения, поездка на велосипеде, посещение зверинца, а по желанию – встреча с родителями в «комнате общего назначения»[114].

Все это, впрочем, не помогло воплощению проекта Кузьмина в жизнь. Даже при столь детальных экономических и конструктивных расчетах постройка огромного комплекса с нуля на окраине шахтерского городка требовала колоссальных вложений, на которые государство не могло, да и не хотело идти.

Забегая вперед, добавлю, что после очередного изменения политико-идеологических установок Советского государства в начале 1930-х гг. проект Кузьмина подвергся сокрушительной критике как наиболее показательный пример «вульгарно-упрощенческого понимания» социалистического быта. Против Кузьмина обратились даже его бывшие московские наставники и коллеги Гинзбург и Хигер. Возникла мифологема о «радикале-прожектёре» Кузьмине, которая отчасти сохраняется в историографии по сей день[115]. В действительности же дом-коммуна для анжеро-судженских шахтеров, несмотря на всю неоднозначность, не был самым радикальным вариантом такого типа жилья – подобные идеи развивали и другие сибирские архитекторы. Просто у Кузьмина они были изложены очень ярко, аргументированно и подчеркнуто провокативно, а также сопровождались наглядными «графиками жизни» и расписаниями, что, безусловно, привлекало внимание как сторонников, так и противников обобществления быта.

Важно и то, что социальная установка инженера-строителя не была умозрительной. Студент Кузьмин видел в этом способ преодолеть реальные социальные проблемы, охватившие Судженские копи (домашнее насилие, алкоголизм, неграмотность). Эффектное архитектурное решение и нестандартный, глубокий методологический подход ставят дом-коммуну Кузьмина в один ряд с проектами ведущих представителей архитектуры советского авангарда – братьев Весниных, Ивана Леонидова, Константина Мельникова. Вклад Кузьмина в развитие авангардной архитектуры трудно переоценить. Неслучайно его современник, московский искусствовед Алексей Михайлов, без всякого сарказма назвал молодого инженера-строителя «одним из провинциальных лидеров конструктивизма»[116].

Дом-коммуна для студентов СТИ – финальный аккорд томских конструктивистов

К 1930 г. учебное проектирование в СТИ под влиянием студентов-конструктивистов и реальной архитектурной практики полностью «подчинилось» авангардному направлению. Кузьмин, оставшийся после защиты дипломной работы преподавать в СТИ, возглавил томскую группу ОСА. Под его руководством в марте 1930 г. был выполнен последний крупный проект томских конструктивистов – дом-коммуна СТИ. Кузьмину помогали студенты инженерно-строительного факультета Голованов, Жалман, Кузнецов, Малов, Низовцев и Постников. Выявленные архивные документы свидетельствуют, что проект создавался на основе концепции «научной организации быта» и как логичное продолжение предыдущих наработок Кузьмина[117]. Чертежи проекта не обнаружены, но его можно реконструировать по пояснительной записке.

Необходимость строительства студенческого дома-коммуны была вызвана отсутствием благоустроенных общежитий в городе. Обычная картина быта тех лет: «В трех комнатах, очень небольших, помещается около 30 человек. <…> Все, что можно занять койками, уже занято, и ребята спят по двое и трое»[118]. Такие условия вкупе с проблемами личного характера порождали «разлагающие» настроения.

«В жизни, в быту студенчества весьма слабо развиты коллективистические начала, чувства товарищества. <…> Затем целый ряд бытовых извращений в академической и вневузовской жизни, перегрузка общественной работой части студентов, неудовлетворенность общественной работой и академической, семейные неурядицы, сексуальный вопрос и т. д. также способствуют у части товарищей росту упадочничества», – писал томский комсомолец[119].

Студенческий дом-коммуна в Томске задумывался по тому же принципу, что и анжеро-судженский комплекс. Это был конгломерат различных жилых и общественных помещений, рассчитанный на 2320 жителей. Одно- и двухкоечные «спальные кабины», зрительный зал, физкультурный центр, ясли, детский сад, медицинские кабинеты, парикмахерская, почтовое отделение и другие учреждения находились в отдельных корпусах, связанных между собой переходами. Работа проектировщиков началась с социально-экономического анализа, который учитывал «характер и содержание настоящей и будущей производственной учебы студенчества»[120]. Исходя из этого, дом-коммуна трактовался как место культурного развития и восстановления сил, израсходованных на учебе. «Научно-классовая» организация жизни должна была повысить производительность труда студентов. Следующий шаг проектной работы – изучение производственно-бытового процесса – повторял аналогичный раздел дипломного проекта Кузьмина. Изучив студенческую жизнь, авторы подготовили расписание жителя коммуны на каждый день. Получилось 12 пунктов: сон, физкультурная зарядка, умывание, завтрак, путь в институт на учебу, «работа» (учеба), возвращение из института и т. д. Особо отмечалось, что расписание составлено для расчета необходимых помещений, а «регламентация будет установлена самой жизнью»[121].

Если в дипломном проекте Кузьмина присутствовали четыре возрастные группы, то дом-коммуна СТИ предназначался лишь для студентов и их детей. Для последних были запроектированы ясли на 100 человек (до четырех лет) и детский сад на 50 человек (до восьми лет). Все дети разбивались на группы по 25 человек, изолированные друг от друга. Детские спальни (на 12 и 13 мест) могли быть разделены на отдельные раздвижные боксы. Для детей также предусматривались столовая, врачебный кабинет с изолятором, игральная комната, гардероб и прочие помещения, обособленные от спальных корпусов взрослых.

7 апреля 1930 г. общее собрание студентов СТИ поддержало проект, выполненный под руководством Николая Кузьмина. Положительный отзыв оставил даже прежний оппонент Кузьмина, профессор Андрей Дмитриевич Крячков. Сибирские технические и строительные ведомства хорошо отнеслись к проекту, но специалисты московского института «Гипровтуз» потребовали внести ряд изменений и подвергли критике разработанный «график движения» за излишнюю сложность[122]. Тем не менее строительство дома-коммуны было начато. Рабочие вырыли котлован, выполнили кладку фундамента и цокольного этажа. Но как только Кузьмин наконец-то приблизился к реализации своих амбициозных замыслов в области полного обобществления быта, томский дом-коммуна оказался, по сути дела, ненужным. В 1930–1931 гг. СТИ разделили на отдельные отраслевые вузы, часть которых перевели из Томска в другие города Сибири. Строительство дома-коммуны было признано нецелесообразным. Больше Кузьмин не выступал с проектами коллективного жилья.

Новосибирск. Конструктивистские жилые дома СКСНХ (слева) и Запсибкрайсовпрофа (справа, на заднем плане). Фото Ивана Моторина из альбома «Новосибирск 1891–1934»

2.4. «Жгучие вопросы нового быта»: расцвет и запрет коллективистских идей

Резонанс, вызванный проектом шахтерского дома-коммуны Николая Кузьмина, повлиял на широкое распространение коллективистских идей в Сибири. Поиски новых типов жилых домов были официально поддержаны государством и подхвачены рядом местных архитекторов, прежде всего выпускниками СТИ, работавшими в больших городах региона. Они деятельно пытались воплотить в жизнь знаменитый тезис Ле Корбюзье: «Дом – машина