Философия моря - Гунтер Шольц

что мы подразумеваем идею блага и тем самым соответствие между нашей способностью познания и предметами. По этико-политическим соображениям море кажется философу Платону подозрительным, а мысль о том, что всё течет, – подрывающей любое познание.

При всём том, что свет, солнце и огонь дают ему образы, обеспечивающие наглядность мышления и познания, Платон иногда ссылается на море, а именно для того, чтобы описать нашу общую ситуацию. Море появляется как место нечистоты и замутненного познания. Чтобы обрисовать нашу душу, запачканную и исковерканную в этом мире, Платон сравнивает ее с видом морского бога, измученного дикими и глубокими водами. Хотя мы и знаем, что душа в принципе небесного происхождения и бессмертна, но видим ее всегда в состоянии, подобном богу Главку, живущему в воде. Его изначальная природа стала совершенно неузнаваема, «трудно разглядеть его древнюю природу, потому что прежние части его тела либо отломились, либо стерлись, либо изуродованы волнами, а вдобавок он еще оброс раковинами, водорослями и камешками, так что гораздо больше походит на чудовище, чем на то, чем он был по своей природе. Так и душа от несчетного множества различного зла находится в сходном состоянии, когда мы ее наблюдаем» [2]. После такого море сохраняет мало привлекательного, оно обезображивает даже божественное существо и делает его отталкивающе отвратительным.

И в другом примере море служит тому, чтобы охарактеризовать плачевность нашей ситуации. Перед тем как Сократ выпил чашу с ядом, исполнив смертельный приговор афинского суда, вынесенный за то, что он отвергал богов и растлевал молодежь, он, как мы читаем у Платона, провел с учениками последнюю беседу и доказал им бессмертие души с помощью четырех остроумных аргументов. Тем самым он показал им, что не следует бояться смерти. Но в вопросе о том, куда попадают бессмертные души после телесной смерти, мышление и аргументы Сократа достигли своей границы, и он ответил на него учением, вероятно, приписанным ему, о том, что то, что мы считаем единственной реальностью, на самом деле расширяется еще на одно измерение и включает в себя некоторое более чистое и более прекрасное место далеко над нами. Ситуация человека следующая: мы обживаем лишь очень небольшую часть огромной земли в ложбине вокруг моря, «словно муравьи или лягушки вокруг болота»[37]. (Здесь имеется в виду население вокруг Средиземного моря.) И так как мы не знаем ничего иного, кроме этой ложбины, мы уподобляемся тому, кто живет на морском дне и из-за лености и слабости никогда не высовывает голову из воды. Такое существо приняло бы море над ним за небо и никогда бы не увидело прекрасную землю. Но если бы мы покинули нашу пещеру и долетели бы до края воздуха, тогда мы почувствовали бы себя рыбой, которая вынырнула из воды и увидела нашу сушу, тогда бы мы увидели настоящее небо, настоящий свет и настоящую землю. Из того более высокого и прекрасного места известный нам мир явился бы нам во всей его неприглядности:

А наша Земля, и ее камни, и все наши местности размыты и изъедены, точно морские утесы, разъеденные солью. Ничто достойное внимания в море не родится, ничто, можно сказать, не достигает совершенства, а где и есть земля – там лишь растрескавшиеся скалы, песок, нескончаемый ил и грязь – одним словом, там нет решительно ничего, что можно было бы сравнить с красотами наших мест [3].

Платон подчеркивает, что предполагаемое Сократом существование лучшего и более чистого мира недоказуемо, но верить в него – это «прекрасная отвага» [4]. Эти слова о прекрасной отваге позднее переняли христианские теологи, чтобы описать акт религиозной веры. Христианство разделяет точку зрения Платона, считавшего, что по ту сторону нашего чувственно воспринимаемого мира существует другая, более совершенная реальность. Богатые образами истории и мифы Платон использовал тогда, когда ему были необходимы иллюстрации. Рациональное мышление натолкнулось на свои границы и поэтому вновь нуждалось в обновленных формах мифа, отчетливо маркированных в рамках его философии в качестве мифа. Миф не может быть оправдан разумом, но, однако, он отвечает на открытые вопросы. Море при этом является источником образов для мрачных сторон нашего существования, в первую очередь для нашей замутненной, очень ограниченной способности к познанию.

В то описанное Платоном небесное место после смерти попадают, конечно, души только тех людей, которые вели нравственную жизнь, те, кто украшен рассудительностью, справедливостью, смелостью, благородством и правдивостью. Те, кто виновен в преступлениях, отправляются в подземный мир. Платон изображает и его, смешивая миф и природоведческую теорию. Там бурлят четыре мощных потока, среди них и Океан, все они наполнены холодной или горячей водой, частично огнем или грязью. Эти водные массы будто насосной станцией выдавливаются к нам, на нашу обитаемую землю, заполняют моря, озера и реки, а затем вновь стекают назад в подземный мир. Этим объясняется наполнение и пересыхание озер и рек. Но подземный мир – это не только источник воды, но и место наказания за преступления. Плохие души попадают в реки, где они несут наказание в зависимости от их вины [5]. В аду Платона в первую очередь сыро. Подпитываемое из глубины море тесно связано с подземным миром – местом наказания. Вплоть до начала Нового времени народные верования населяли море страшными чудовищами или даже дьяволом. Это не будет воспринято впоследствии ни одним философом, но у самого Платона море имеет ужасный и отвратительный характер.

В известном повествовании об острове Атлантида море также проявляет себя как место и средство исполнения наказания, поэтому оно скорее ужасно, чем великолепно. Диалоги Платона «Тимей» и «Критий» – единственные источники, из которых известно об овеянной сказаниями Атлантиде, погрузившейся в морскую пучину [6]. В них говорится, что египетские жрецы предсказали расцвет и закат этого острова, а афинский политик-реформатор Солон, причисленный к семи мудрецам, донес это до греков. Чтобы прояснить философское намерение Платона, предлагаем краткий пересказ, не всегда соответствующий языку Платона.

Как известно из произведений Гомера, боги Древней Греции были порой задиристы. Чтобы при дележе территорий не вцепляться друг другу в волосы каждый раз заново, они решили по жребию поделить землю под собой. Богине Афине и богу Гефесту выпала изначальная земля афинян, пра-Афины. Посейдон получил большой остров Атлантиду по ту сторону Геркулесовых столбов, то есть за пределами Средиземного моря, позади Гибралтара. Обе области великолепно развивались, так как боги заботились о благодатной природе на плодородной почве – тогда очень большая часть афинской земли еще не была обеднена и измельчена эрозией – и постоянно вели людей в нужном