Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов

Обращение к «художественным или общечеловеческим качествам» до сих пор в ходу, так что некоторые из нас сочли себя обязанными подкрепить таким образом кампанию протеста, поднимая общественное мнение против «толкования поэтического текста сквозь призму Уголовного кодекса». Разумеется, подобная тактика оказывается выигрышной лишь местами, и преувеличивать её опасность было бы ошибкой. Действительно, кто осмелится поставить под сомнение глубинные устремления Бретона и его друзей, их дальновидность или готовность пожертвовать свободой и даже жизнью во имя дела, которое они столько лет отстаивают?

Буржуазия, вместе с тем, осознала несовершенство своей начальной боевой стратегии. Рассчитывать на то, что вновь сработают определённые ментальные рефлексы, которые до сих пор играли ей на руку, она больше не может.

Поэзия начинает раскрывать свой истинный потенциал. Слова отступают одно за другим. Стихотворение становится частью общественной жизни, вынуждая поборников установленного порядка обрушивать на поэта все те репрессии, которые до сих пор отводились лишь пытавшимся этот порядок напрямую подорвать.

Но буржуазия тем самым разоблачает выхолощенный характер той идеологии свободы, которую до сих пор тщательно культивировала. Эту свободу она предоставляла поэту, покуда могла рассчитывать на неведение читателя. Прозрение последнего автоматически влечёт за собой вмешательство полиции и судей.

Дело Арагона лишь вывело на поверхность процесс, который уже шёл каждодневно, в разной степени и почти повсеместно.

Напрашивающиеся выводы не может игнорировать ни один хоть сколь‑либо честный человек.

Капиталистическая буржуазия своими силами и самым очевидным образом обнажает лицемерную тщетность своих основных интеллектуальных и нравственных ценностей и в особенности окончательно отправляет в небытие тот призрак свободы, которому она так поклонялась.

Бессмысленно протестовать или апеллировать к принципам, камня на камне от которых не оставляют уже сами обсуждающиеся тут факты.

Тем, кто не готов смириться с подобной очевидностью, остаётся лишь поставить свою жажду бунта на службу политическим силам, способным разрушить господство класса, порождающего и множащего столь возмутительные и жалкие проступки.

Подписавшие этот текст полагают, что какая‑либо иная позиция и другой образ действий в настоящее время просто недопустимы.

30 января 1932

Рене Магритт, Э.Л.Т. Месенс, Поль Нуже, Андре Сури

Это просто предупреждение…

Это просто предупреждение. Наша цель – полная ангажированность. Мы убеждены, что, помимо нас, не перевелись ещё молодые люди, готовые подписаться под этими строчками и не намеренные сживаться с окружающим бесчестьем – насколько оно вообще совместимо с жизнью. Нам, напротив, невыносимы все те, кто своими улыбками, своей работой, своей уравновешенностью и правильностью, своими словами, произнесёнными или написанными, своими поступками и всем своим существом пытается сделать вид, что так может продолжаться и дальше. Мы восстаём против всех тех, кто не задыхается в этом капиталистическом, христианском, буржуазном мире, к которому мы против нашей воли принадлежим. Коммунистическая партия (III Интернационал) разыгрывает сейчас по всему миру решающую карту «Духа» (в гегелевском смысле слова). Её поражение, если представить себе такую немыслимую гипотезу, стало бы для нас последней каплей. Мы же беззаветно верим в её триумф, поскольку следуем духу и букве диалектического материализма Маркса, ограждённого от всякой тенденциозной интерпретации и с блеском проверенного на практике Лениным. На этом поле мы намерены неукоснительно подчиняться дисциплине, которой требуют подобные убеждения. В области же фигуральных способов выражения человека мы так же безоговорочно принимаем сюрреализм, с которым сейчас, в 1932 году, связываем перспективы нашего становления. Мы обращаем читателей к обоим «Манифестам» Андре Бретона, ко всему творчеству Арагона, Андре Бретона, Рене Кревеля, Сальвадора Дали, Поля Элюара, Бенжамена Пере, Тристана Тцара – надо сказать, одной из самых постыдных черт нашего времени является то, что их работы не известны повсюду, где читают по‑французски. И мы ищем у Сада, Гегеля, Лотреамона, Рембо и ещё многих других всё то, что сюрреализм научил нас в них находить. Что же до Фрейда, нам не терпится испробовать в деле запущенную им гигантскую машину по разложению буржуазной семьи. Мы сломя голову устремляемся к полной искренности. Мы хотим полной ясности в наших грёзах и прислушиваемся к их голосам, а грёзы, в свою очередь, привносят ясность в нашу жизнь, которую нам ещё долго собираются навязывать. Из всех смрадных буржуазных условностей особенное отвращение мы питаем к лицемерию из гуманности, этой зловонной эманации христианской гнили. Мы ненавидим жалость и ни в грош не ставим сантименты. Мы ждём, чтобы на сталактиты и сталагмиты человеческой психики был бы пролит свет, подобный тому, что озаряет великолепные, подобные судороге пластические работы Сальвадора Дали, в которых птицы любви – которые могут оказаться чернильницами, башмаками или горбушками хлеба, – кажется, вот-вот оставят свои гнёзда, свитые из растоптанных условностей.

Этот скромный альманах – инструмент временный; если он сломается, мы сумеем найти другие орудия. Мы с безразличием воспринимаем условия времени и места, которые, определив нас в 1932 году как франкоязычных антильцев, тем самым очертили – но далеко не ограничили – наше первичное поле деятельности. Представляемый здесь дебютный сборник текстов посвящён прежде всего антильской проблеме, какой она нам видится. (Следующие, не оставляя этот вопрос без внимания, затронут и многие другие.) И если в силу своего содержания он адресован в первую очередь молодым французам-антильцам, объясняется это тем, что, как нам кажется, давно пора сконцентрировать основное внимание на людях, чью способность к бунту мы готовы оценить в полной мере; к чернокожей молодёжи обращён он потому, что, по нашему мнению, она в особенности страдает при капитализме (за пределами Африки достаточно вспомнить о Скоттсборо1) и заключает в себе – поскольку её этническая идентичность задана реальными обстоятельствами – в целом больший потенциал бунта и радости. Поскольку международный капитализм лишил чернокожий пролетариат элементарных возможностей понять нас, мы обращаемся к детям негритянской буржуазии, к ещё не убитым / рассованным по местам / пропащим / вещающим с кафедры / вышедшим в люди / удостоенным наград / продавшимся / пристроившимся / коптящим небо / заливающимся краской / прожжённым оппортунистам – мы говорим с теми, кто ещё хоть с какой‑то долей правдоподобия может утверждать, что вдохновлён жизнью.

Стремясь к максимально возможной объективности, мы исключаем саму возможность частной жизни. На этом пути мы не знаем преград, и даже возлагая большие надежды на психоаналитические исследования, не принижаем ценности для приобщённых к теориям психоанализа обычной психологической исповеди, которая способна раскрыть очень многое, стоит лишь убрать мешающие тому приличия. Для нас неприемлем стыд перед тем,