Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов

сих пор живём», – приобретала загадочный и жестокий смысл перед полным залом новоиспечённых, но уже готовых на всё конформистов. Речи Магделен Пас5 и Плинье6 местами тонули в шуме аудитории, доклад делегата из Китая просто-напросто сняли с повестки дня, Незвала7 вообще лишили слова (а многие, прекрасно осведомлённые о подобных методах, решили и вовсе не приезжать), но, напротив – в промежутках между редкими бравшими за живое выступлениями, например, Мальро8, Уолдо Фрэнка9 или Пастернака, – сколько пришлось услышать повторений, ребяческих рассуждений и банальной лести: предпочитающие спасать культуру явно уготовили ей незавидную судьбу. Завершение работы этого Съезда якобы (sic) революционной направленности полностью соответствовало тому, как о нём было объявлено, а именно: при помощи афиш, на которых красной краской и большими буквами выделялись несколько имён; привёл же он к созданию «Международной ассоциации писателей в защиту культуры», управляемой бюро из 112 членов с президиумом во главе – бюро, которое со всей очевидностью учредило себя само, поскольку мнения о его составе не спрашивали ни у участников, ни у аудитории Съезда.

Мы можем лишь открыто выразить недоверие как этому бюро, так и всей ассоциации.

Мы сознаём, чем обернётся для нас подобное заявление. Не щадя усилий по изничтожению той идеологической позиции, которую они долгое время занимали и на которой мы по‑прежнему стоим, бывшие сюрреалисты, превратившиеся в функционеров Коммунистической партии или мечтающие ими стать, отказались – возможно, в оправдание своей былой неуёмности – от всякого критического мышления и стараются подать пример самого фанатичного послушания: всегда готовые по приказу опровергнуть то, что они точно так же по команде сверху утверждали ранее, эти бывшие сюрреалисты, разумеется, первые заклеймят нас как профессионалов недовольства и неисправимых оппозиционеров. Нам известно, каким отвратительным смыслом наполнено в наши дни последнее обвинение: несогласие с официальной линией Партии по тому или иному пункту означает пособничество врагам пролетариата. «Мы вовсе не смотрим на теорию Маркса как на нечто законченное и неприкосновенное; мы убеждены, напротив, что она положила только краеугольные камни той науки, которую социалисты должны двигать дальше во всех направлениях, если они не хотят отстать от жизни». Эти слова Ленина, написанные в 1899 году10, дают нам все основания полагать, что сказанное о марксизме применимо сегодня и к ленинизму. По крайней мере, подобная уверенность позволяет нам не принимать бесконтрольно на вооружение нынешние лозунги Коммунистического интернационала и одобрять априори любые меры по их применению на практике. Приняв эти лозунги, с ними в душе не соглашаясь, мы бы изменили нашему долгу интеллектуалов-революционеров – а будучи не способными согласиться, мы изменили бы ему, не признавшись, что тому противится всё наше естество, что для безоговорочного следования им нам не хватает убеждённости.

Мы сожалеем в который раз, что всё шире используются определённые методы дискредитации, ведущие в революционной борьбе к укреплению таких вот личных возражений вместо их устранения. Один из этих методов, обычно подкрепляющий приведённые выше обвинения, заключается в выставлении различных оппозиционных элементов единым целым, органичным и почти однородным, движимым исключительно негативными устремлениями – короче говоря, полномасштабной машиной саботажа. Выразив сомнение в верности той или иной полученной инструкции, вы немедленно оказываетесь отнесены в категорию государственных преступников (по крайней мере именно так вас малюют смехотворные публичные отчёты): вы действуете по указке Троцкого, а то и Дорио. Вам твердят, что социализм строится лишь в одной стране, следовательно, вы обязаны слепо доверять властям этой страны. Всякое возражение или даже колебание с вашей стороны, чего бы оно ни касалось, преступно. Вот до чего мы дошли, вот степень оставляемой нам интеллектуальной свободы. Перед каждым революционно мыслящим человеком стоит сегодня чужая идея, от него же требуется лишь максимальная изобретательность, чтобы её предугадать, и предельная гибкость, чтобы пытаться её день ото дня оправдывать.

Такую исступлённую потребность в ортодоксии, будь то у человека или целой партии, мы можем расценить лишь как признак ущербного в своей сути сознания. «Партия доказывает свою жизнеспособность тем, что идёт на раскол и способна выдержать этот раскол, – говорил Энгельс, добавляя, – “солидарность пролетариата” в действительности повсюду осуществляется в виде различных партийных группировок, которые борются между собой не на жизнь, а на смерть, подобно христианским сектам в Римской империи в период тягчайших преследований»11. Самым блестящим подтверждением этих слов могут служить внутренние распри, раздиравшие Российскую социал-демократическую рабочую партию в 1903 году (и последовавшие за ними многочисленные и жесточайшие конфликты противоборствующих тенденций), – в их сочетании с чрезвычайным потенциалом объединения самых полярных точек зрения (не теряющих при этом свою целостность) во имя создания подлинной революционной ситуации. Не обращая внимания на оскорбления и попытки запугивания, мы и дальше намерены отстаивать целостность наших принципов, стремясь любой ценой сохранить независимость нашего суждения, пусть она и не защищает нас от ошибок в любых обстоятельствах.

Мы решительно настаиваем на том, чтобы такое право, в первой половине XX века широко использовавшееся «профессиональными революционерами», сегодня было предоставлено всем интеллектуалам-революционерам при условии их действенного участия в тех усилиях по объединению, которых может потребовать нынешняя ситуация, определяемая осознанием фашистской угрозы. Наши подписи под «Призывом к борьбе» 10 февраля 1934 года12, требовавшем от всех тружеников, будь они членами рабочих объединений или неприсоединившимися, безотлагательного единства действий на основании «предельной готовности к примирению, необходимой в это тяжёлое время»; наше немедленное вступление в Комитет бдительности интеллектуалов-антифашистов13; проведённый нами в апреле 1934‑го опрос14 о единстве действия; наше участие во всех крупных уличных манифестациях рабочей силы – всего этого, кажется, достаточно, чтобы пристыдить тех, кто осмеливается помещать нас в «башню из слоновой кости». Мы, вместе с тем, не ослабим усилий по дальнейшему определению и обособлению наших интеллектуальных приоритетов – мы не намерены отказываться в этой области ни от каких находок, кажущихся нам ценными, или черт, исключительно нам присущих: и точно так же в случае необходимости, в ответ на те или иные решения или меры, уязвляющие наше самое глубинное естество (особенно если такие решения освящены одобрением коллектива, который всегда легко ввести в заблуждение), мы оставляем за собой возможность сказать: «По нашему мнению, это несправедливо, это неправильно». «Каждый волен писать и говорить всё, что ему угодно, без малейших ограничений», утверждал Ленин в 1905 году, «свобода слова и печати должна быть полная»15. Всякое иное представление мы считаем реакционным.

К несчастью, сегодня оппортунизм сводит на нет две составляющие революционного духа, каким он неизменно представал до сих пор: непокорную натуру определённых существ, динамичную и созидательную, и их старание