Мы — переводчики - Дмитрий Анатольевич Жуков

Итак, в область языкознания вторгалась техника. Профессор Московского университета В. А. Звегинцев так рассказывал об этом вторжении:

«Когда впервые на практике была доказана возможность машинного перевода, инженеры и математики-программисты пришли к нам, лингвистам, и потребовали: «Дайте нам строгие правила перевода для множества языков, дайте нам точные законы для перевода вообще, чтобы мы могли разрабатывать конструкции переводческих машин и программы для них. Науку захлестывает обилие фактов и исследований, изложенных на разных языках, скоро без машин тут обойтись будет нельзя»...

В готовом виде таких правил не существовало, но недостатка в лингвистах и математиках, желавших приступить к изучению законов языка, у нас не было с самого дня зарождения машинного перевода.

На первых порах, когда идеи машинного перевода еще только получали право на существование, слышалось немало горячих речей и щедрых обещаний. Энтузиастам казалось, что машинный перевод — дело простое, что надо лишь взять богатый словесный материал, накопленный в словарях, добавить к нему сведения из грамматик, запрограммировать все это, и машина начнет переводить.

Но оказалось, что даже составление словарей для машинного перевода — дело очень сложное, требующее многолетней кропотливой работы и применения технических средств, а традиционные грамматики неточны в своих выводах, и использовать их для нужд машинного перевода можно только как подсобный материал.

Как и всякое новое дело, машинный перевод имел своих яростных противников и не менее яростных приверженцев. В лагере его приверженцев тоже не было единомыслия, как нет его и до сих пор. Правда, эта борьба не приобретала драматического накала, и сначала было бы смешно побивать друг друга умозрительными заключениями. Борьба выливалась в мирные дискуссии о развитии машинного перевода.

Впоследствии одни ученые занялись практическим осуществлением выдвинутых ими идей, другие по-прежнему дискутировали, считая себя теоретиками машинного перевода. Но сейчас уже накоплено достаточно опыта, чтобы оценить по достоинству различные точки зрения.

К концу пятидесятых годов разногласия эти не получили своего разрешения, хотя некоторые уже были твердо уверены, что стремление «к полностью автоматизированному производству высококачественных переводов» имеет под собой твердую почву. Тому порукой было головокружительно быстрое развитие электронной техники и автоматизации исследовательских работ при создании алгоритмов.

И технические предпосылки к созданию машинного перевода уже были в 1961 году, когда профессор Колумбийского университета Мортимер Таубе, выпустивший в свет свою едкую книгу «Вычислительные машины и здравый смысл» («Миф о думающих машинах»), предупреждал, что без научного обоснования инженерной реализации машинного перевода «в свете известной неформальности языка и смысла» изыскания в этой области «носят характер не истинно научных исследований, а романтического поиска Грааля».

В Советском Союзе вопросами прикладной лингвистики и автоматизации перевода занимались десятки лабораторий и групп, в которых работали сотни людей. В Москве проблемы машинного перевода изучали сотрудники Всесоюзного института научной и технической информации (ВИНИТИ), Центрального научно-исследовательского института патентной информации (ЦНИИПИ), Математического института имени В. А. Стеклова и других научных учреждений и учебных заведений. Несколько групп работало в Ленинграде, некоторые вопросы решались в Киеве, Новосибирске, Ереване, Тбилиси, Горьком и других городах.

В 1958 году была созвана первая в СССР конференция по машинному переводу. Большинство ее участников не соглашались с «эмпирическим подходом» к решению проблемы машинного перевода, то есть с принципами, которыми руководствовалась И. К. Вельская.

Некоторые из них считали, что делать «двуязычные» или «бинарные» алгоритмы невыгодно. Зачем заниматься переводом только с одного языка на другой, говорили они, когда можно создать такой алгоритм, который будет переводить с любого языка на любой другой язык? Если мы возьмем четыре языка и будем переводить с каждого на каждый, то понадобится двенадцать двуязычных алгоритмов. Для десяти языков алгоритмов уже будет почти сто.

Но как же сделать такую «всепереводящую» машину? И предлагалось решение. Надо, мол, создать единый язык или, как его называют, язык-посредник. Машина будет сначала переводить с любого языка на язык-посредник, а потом на любой другой.

И снова разногласия. Одни предлагали взять за язык-посредник один из «живых» языков, скажем, английский или русский.

Другие утверждали, что «живые» языки очень сложны, многозначны, имеют много особенностей, присущих только им, и даже исключений из этих особенностей. Надо, говорили они, сделать языком-посредником какой-нибудь искусственный язык. Например, эсперанто. У него простая грамматика и нет исключений.

Нет, говорили третьи, такой язык был бы слишком примитивен. С «живого» языка на него ничего толком не переведешь. Слишком беден был бы такой перевод. Надо создавать нечто среднее между эсперанто и живым языком. Н. Д. Андреев, руководитель лаборатории машинного перевода при Ленинградском университете, предложил создать язык-посредник на основании грамматики и словарей различных «живых» языков и выразить его в символах, «понятных» машине. Андреев как бы «усреднял» реальные языки мира, включая в свой язык-посредник только самые типичные, самые частые грамматические правила и слова, общие для большинства человеческих языков.

Четвертые считали, что такой язык мало чем отличался бы от эсперанто, и предлагали создать язык-посредник, который бы содержал все категории всех языков. Он был бы богаче любого из живых языков.

Но никто из сторонников языка-посредника пока так и не добился ощутимых практических результатов.

Высказывался ряд мнений что грамматику языков надо упрощать, сжимать в объеме. Призыв упрощать родился из неверия в перспективу развития электронных машин. Поговаривали даже о том, что существующие обычные машины не годятся для перевода и надо создавать специализированную технику. Сначала это имело некоторый смысл. Машины еще не обладали большой памятью и быстродействием, и упрощение языка позволяло экономить машинное время. С совершенствованием машин появилась возможность предусматривать языковые тонкости, которые при математическом подходе отчасти теряются.

Многие принялись за составление алгоритмов машинного перевода с различных языков. У большинства не было машин, и правила перевода составлялись без учета возможностей техники и имели чисто теоретическое значение. Часть ученых «прогоняла» свои программы через машины. О. С. Кулагина, Е. В. Падучева, Т. М. Николаева, Н. Д. Андреев, Р. Г. Пиотровский и другие добились определенных успехов в разработке некоторых вопросов машинного перевода.

Одному из своих отчетов о работе над машинным, переводом американские ученые предпослали в качестве эпиграфа несколько иероглифов, передававших древнекитайское изречение, смысл которого заключался в том, что «для создания совершенного инструмента требуется время». К этому можно добавить «и труд».

Слабовольные люди, даже если они обладают недюжинными способностями, склонны легко «зажигаться» многообещающими идеями, но они редко доводят