Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

на проселочных дорогах, тянулись канавы, где росла трава; это была не деревня – дома были слишком высокими. Что же это было? Обитаемое место, где никого не было, место пустынное, где всё же кто-то был, место по ночам более дикое, чем лес, более мрачное, чем кладбище». Dubech – D’Espezel. Histoire de Paris. P. 366 [1868].

[M 3a, 6]

«Последний омнибус на лошадиной тяге курсировал по линии Ла-Вилетт – Сен-Сюплис в январе 1913 года; последний трамвай на лошадиной тяге – по линии Пантен – Опера – в апреле того же года». Ibid. P. 463.

[M 3a, 7]

«30 января 1828 года был запущен первый омнибус по бульварам – от Бастилии до Мадлен. Проезд стоил 25–30 сантимов, карета останавливалась, где кому удобно. В салоне было 18–20 мест, маршрут был поделен на два этапа – ворота Сен-Мартен служили разделительной линией. Волна изобретательства была невероятной: в 1829 году Компания обслуживала 15 линий, с ней конкурировали другие предприятия: „Трехколески“, „Шотландцы“, „Беарнцы“, „Белые дамы“». Ibid. P. 358–359.

[M 3a, 8]

«Через час компания разошлась, и впервые улицы Парижа предстали передо мной почти безлюдными. На бульварах я встретил всего несколько человек, а на улице Вивьен, на Биржевой площади, где днем приходится пробираться сквозь толпу, – ни души. Я не слышал ничего, кроме звука собственных шагов и журчания нескольких фонтанов, у которых обычно не спастись от оглушительного дневного гула. Возле Пале-Рояль мне встретился ночной патруль. Солдаты двигались по обе стороны улицы вплотную к зданиям – по одному, цепочкой, на расстоянии пяти-шести шагов друг от друга, – чтобы всем разом не оказаться застигнутыми нападением, но всё-таки держаться вместе. Это напомнило мне, что поначалу, как только я прибыл в Париж, мне советовали таким же образом перемещаться ночью по городу, если я в компании, и непременно брать фиакр, если буду возвращаться один». Eduard Devrient. Briefe aus Paris. S. 248 [1869].

[M 4, 1]

Об омнибусах. «Кучер останавливается, вы поднимаетесь по ступенькам удобной лесенки и ищете место в салоне, в котором справа и слева продольно расположены скамейки, рассчитанные на 14–16 человек. Не успеешь поставить ногу в салон, как он уже катится дальше, кондуктор дергает за шнур и звонким ударом по прозрачному циферблату показывает – стрелка перемещается, – что человек вошел; в этом и заключается контроль. Теперь человек не спеша достает кошелек и расплачивается. Если сидишь далеко от кондуктора, деньги пассажиров кочуют из рук в руки, элегантная дама берет их у рабочего в синей блузе и передает дальше; всё это происходит легко, обыденно и непринужденно. Чтобы пассажир мог сойти, кондуктор снова дергает за шнур и транспорт останавливается. Когда омнибус едет в гору, что в Париже случается нередко, и ход замедляется, господа садятся и выходят, не дожидаясь остановки». Ibid. S. 61–62.

[M 4, 2]

«После выставки 1867 года появились первые велосипеды, через несколько лет мода на них стала повсеместной, хотя и непродолжительной. Скажем для начала, что при Директории редкие франты колесили на деревянных велосипедах – тяжелых и неудобных; 19 мая 1804 года в Водевильном театре давали пьесу под названием „Велосипеды“, и в ней звучали такие куплеты:

Вы, любители ездить рысцой,

Кучера, что никуда не спешат,

Не хотите ли прибыть быстрее

Велосипеда самого скорого?

Просто сегодня вместо

Скорости поставьте на ловкость.

Но велосипеды начинают циркулировать с начала 1868 года, и вскоре они колесят по публичным променадам; Vélocemen заменяет гребца. Появились специальные залы для тренировок, кружки велосипедистов, для развития навыков среди любителей были организованы соревнования… Сегодня с велосипедом покончено, о нем забыли». H. Gourdon de Genouillac. Paris à travers les siècles. P. 288 [1870].

[M 4, 3]

Своеобразная нерешительность фланёра. Подобно тому как ожидание является подлинным состоянием невозмутимого созерцателя, так и сомнение, кажется, отображает состояние прогуливающегося. В элегии Шиллера есть выражение: «Робкое крыло бабочки» [1871]. Это указывает на связь между окрыленностью и чувством сомнения, которое так характерно для гашишного опьянения.

[M 4a, 1]

Э. Т. А. Гофман как тип фланёра; «Угловое окно» – это его завещание [1872]. Отсюда и огромный успех Гофмана во Франции, где к фланёру относились по-особому. В биографических примечаниях к пятитомному изданию его поздних сочинений (Бродхаг?) читаем: «Гофман никогда особенно не любил природу. Человек, общение, наблюдения за людьми, просто разглядывание людей были для него важнее всего на свете. Если летом он отправлялся на прогулку, что происходило в хорошую погоду каждый вечер, <…> не было винного погребка или кондитерской, в которые он не заглянул бы, чтобы убедиться, нет ли там посетителей и каких» [1873].

[M 4a, 2]

Менильмонтан. «В этом необъятном квартале, где скудные заработки обрекают детей и женщин на вечные лишения, Китайская улица, а также те, что на нее выходят и пересекают, к примеру улица Партан и поразительная улица Орфила, столь фантастичная, с ее извивами и неожиданными поворотами, с ее деревянными неровно обрезанными заборами, заброшенными беседками, пустынными садами, заросшими сорняками и диким кустарником, несут на себе отпечаток умиротворения и какого-то исключительного покоя… Под высоким небом тянется эта проселочная дорожка, где большинство прохожих выглядят так, будто уже поели и выпили». J.-K. Huysmans. Croquis Parisiens. P. 95 («Китайская улица») [1874].

[M 4a, 3]

Диккенс «в своих письмах <…> непрестанно жалуется, путешествуя, даже в горах Швейцарии, <…> на отсутствие уличного шума, который был просто необходим ему для литературного творчества. „Не могу даже передать, как недостает мне городских улиц“, – писал он в 1846 году из Лозанны, где он создал один из своих величайших романов („Домби и сын“). „Как будто они давали моему мозгу что-то такое, без чего он, как только надо приняться за работу, не может обойтись. Неделю-две мне чудесно пишется в уединенном месте; одного дня в Лондоне мне потом достаточно, чтобы снова настроиться и взяться за дело. Но усилия и ежедневный труд без этого волшебного фонаря непомерны. <…> Мои персонажи словно желают застыть на месте, если вокруг не снует толпа. В Генуе <…> у меня хотя бы была в распоряжении улица в две мили, которые я вышагивал ночами в освещении фонарей, и каждый вечер – возможность посещать большой театр“». Franz Mehring. Charles Dickens. P. 621–622 [1875].

[M 4a, 4]

Картины нужды; вероятно, под мостами через Сену: «Спит бродяжка, склонив голову на грудь, между ног – пустая мошна. На корсаже полно блестящих на солнце булавок, рядом – набор кухонных и туалетных принадлежностей – две щетки, раскрытый нож, закрытый котелок, они так аккуратно расставлены, что это подобие порядка создает какую-то интимность, тень интерьера, что витает над ней». Marcel Jouhandeau. Images de Paris. P. 62 [1876].

[M 5, 1]

«Песня „Прекрасный мой корабль“ произвела фурор… Она стала сигналом к появлению целой серии матросских песен, которые, казалось, преображали всех парижан в моряков и будили в их воображении мысли о гондолах… В богатой Венеции, где роскошь сверкает, / Где портики златые в водах сияют, / Где стоят палаццо высокие, в мраморе коих / Застыли шедевры искусства и богов сокровища! / Я один на своей гондоле, живой, будто птица, / Что летит, качаясь, едва воды касаясь!» H. Gourdon de Genouillaс. Les refrains de la rue de 1830 à 1870. P. 21–22 [1877].

[M 5, 2]

«– Что за мерзкая стряпня варится и так воняет в этом огромном котле? – спрашивает заезжий провинциал у старой привратницы. – А это, дорогой ты мой, варят булыжники, чтобы покрыть ими наш бедный бульвар, которому и без того хорошо!.. Уж я вам доложу, как приятно было здесь гулять,