Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

[M 8, 6]

«Именно множественность того, что может показывать лицо, делает его часто загадочным; как правило, то, что мы видим по человеку, интерпретируется с помощью того, что мы от него слышим, в то время как обратное бывает много реже. Поэтому тот, кто видит, не слыша, гораздо более смущен, обескуражен и обеспокоен, чем тот, кто слышит, не видя. Здесь, вероятно, заключен момент, важный для социологии большого города. Жизнь в нем, по сравнению с малым городом, обнаруживает гигантский перевес оптического восприятия Других над акустическим, и не только потому, что на улицах в малом городе человек сравнительно часто встречает знакомых, с которыми он обменивается парой слов и вид которых воспроизводит для него всю личность, а не только ее видимую часть; дело прежде всего в общественном транспорте. До распространения омнибусов, поездов и трамваев в ХIХ веке люди вообще не попадали в ситуации, когда они могли или должны были смотреть друг на друга в течение многих минут или часов, не разговаривая при этом друг с другом». G. Simmel. Mélanges de philosophie relativiste. Contribution à la culture philosophique. P. 26–27 («Экскурс о социологии чувств») [1909]. Положение дел, которое Зиммель связывает с тревожным и лабильным состоянием, играет роль также в физиогномике массы. Следует изучить различие между этой физиогномикой и той, что была присуща XVIII веку.

[M 8a, 1]

«Париж [создает небывалый тип человека, который, однако, существовал и с которым нам приходилось сталкиваться. Сделав месиво из Диогена, Иова и Паяца] [1910], нарядив призрак в старые номера Constitutionnel, он производит на свет божий Шодрюка Дюкло». Victor Hugo. Œuvres complètes. Roman. P. 32 («Отверженные», Книга третья) [1911].

[M 8а, 2]

О Викторе Гюго: «Утро для него было временем работы неподвижной, послеполуденное время – работы блуждающей. Он обожал империалы омнибусов – эти балконы на колесах, как он их называл, откуда он мог в свое удовольствие изучать различные стороны гигантского города. Он утверждал, что оглушительный шум улиц Парижа производил на него такой же эффект, что и море». Edouard Drumont. Figures de bronze ou statues de neige. P. 25 («Виктор Гюго») [1912].

[M 8а, 3]

Особая жизнь парижских районов: еще в середине [XIX] века об острове Сен-Луи [1913] говорили, что, если местная девушка имеет дурную репутацию, ей придется искать мужа за пределами острова.

[M 8a, 4]

«О, ночь! О, освежающая тьма!.. в каменном лабиринте столицы мерцанье звезд, вспышки фонарей – вы представляете собой салют в честь богини Свободы!» Charles Baudelaire. Le spleen de Paris. P. 203 (XXII «Вечерние сумерки») [1914].

[M 8а, 5]

Названия омнибусов примерно в 1840 году в работе Гаэтана Ньеповье: Gaetan Niepovie. Etudes physiologiques sur les grandes métropoles de l’Europe occidentale. P. 113 [1915]: Парижанки, Ласточки, Горожанки, Усердницы, Аглаи, Дельты.

[M 8a, 6]

Париж как пейзаж, раскинувшийся перед взором художника: «Взгляните вверх, переходя улицу Нотр-Дам-де-Лорет, и внимательно посмотрите на одну из этих террас, что увенчивают дома на итальянский манер. Просто невозможно, чтобы вы не заметили, как на высоте восьмого этажа над уровнем тротуара вырисовывается нечто, напоминающее чучела, что расставляют в полях, чтобы они отпугивали птиц… Вы сразу увидите домашний халат, в котором сливаются без всякой гармонии все цвета радуги, длинные панталоны невиданного фасона и неописуемые тапки. Под этим бурлескным барахлом скрывается молодой художник». Paris chez soi. P. 191–192 (Альберик Секон. «Улица Нотр-Дам-де-Лорет») [1916].

[M 9, 1]

Жеффруа, впечатленный произведениями Мериона: «Как раз изображенные вещи предоставляют тому, кто на них смотрит, возможность грезить о них». Gustave Geffroy. Charles Meryon. P. 4 [1917].

[M 9, 2]

«Омнибус, этот Левиафан каретного дела, и эти столь многочисленные экипажи, сталкивающиеся друг с другом с молниеносной быстротой». Теофиль Готье, в: Edouard Fournier. Paris demoli. P. IV [1918]. (Это предисловие появилось – вероятно, как критика первого издания – в Moniteur universel 21 января 1854 года. Возможно, оно полностью или частично совпадает с очерком Готье «Мозаика руин» (Gautier. Mosaique de ruines, in: Paris et les Parisiens au XIX siècle. P. 38–42)) [1919].

[M 9, 3]

«Таким образом, в городе соседствуют элементы самых разнородных эпох. Выходя из дома XVIII века и заходя в дом XVI века, вы спускаетесь таким образом по склону времени; тут же, поблизости, разместился готический собор, и вы попадаете на глубину, еще несколько шагов – и вы на улице времен грюндерства <…>, то бишь поднимаетесь в гору, гору времени. Когда попадаешь в город, чувствуешь себя словно в паутине из снов, где даже сегодняшнее событие связано с уже минувшим. Один дом примыкает к другому, независимо от того, к какому периоду оба относятся, и так возникает улица. И потом, когда эта улица, будь она времен Гёте или кайзера Вильгельма, соединяется с другой, рождается квартал <…>. Апогеем города являются его площади, к которым стекаются не только многочисленные радиально расположенные улицы, но и потоки истории. И едва они влились, как их уже охватывают края площадей – берега, так что даже внешняя форма площади оповещает о свершающейся на ней Истории <…>. В городах разворачивается то, что не выражено или почти не выражено в масштабных политических событиях, они тончайший инструмент, чуткий, вопреки своей каменной тяжеловесности, словно эолова арфа для живых колебаний исторического воздуха». Ferdinand Lion. Geschichte biologisch gesehen. S. 125–126, 128 [1920] («Заметка о городах»).

[M 9, 4]

Дельво хотел бы распознавать вo фланирующих социальные слои парижского общества с такой же легкостью, с какой геолог распознает слои почвы.

[M 9a, 1]

Литератор – «Самые пронзительные стороны реальности являются для него не зрелищем: предметом изучения». Alfred Delvau. Les dessous de Paris. P. 121 [1921].

[M 9a, 2]

«Человек, который прогуливается, не должен беспокоиться о рисках, которым он подвергается, или о правилах поведения в городе. Если ему приходит в голову забавная идея, если его взору открывается занятный магазин, вполне естественно, что, не желая сталкиваться с такими опасностями, о которых наши прародители даже не подозревали, он будет внимательно переходить проезжую часть. Однако сегодня он может сделать это не иначе, как приняв тысячу различных предосторожностей, посмотрев по сторонам, спросив совета в префектуре полиции, ведь он не желает смешаться с ошеломленным и толкучим стадом, путь которого определен заранее частичками блестящего металла. Если он попытается собраться с фантастическими мыслями, которые приходят ему в голову и которые должны возбуждаться уличными картинами, то его оглушают клаксоны, ошеломляют громкоговорители <…>, деморализуют обрывки публичных выступлений, политических новостей и джаза, которые исподволь лезут из окон. Когда-то его собратья, зеваки, которые не торопясь прогуливались по тротуарам и останавливались, где вздумается, придавали людскому потоку мягкость и спокойствие, каковых теперь нет и в помине. Теперь это не поток, это – вихрь, где вас несут, пихают, отбрасывают назад, кидают налево и направо». Edmond Jaloux. Le dernier flâneur [1922].

[M 9a, 3]

«Выйти на улицу, когда ничто вас к этому не обязывает, следовать своему вдохновению, словно уже то, повернешь ты направо или налево, само по себе представляло поэтическое в сущности деяние». Ibidem.

[M 9a, 4]

«Диккенс… не мог жить в Лозанне, потому что для сочинения романов ему были необходимы громадные лабиринты лондонских улиц, по которым он постоянно бродил… Томас де Квинси, <…> утверждал Бодлер, был своего рода перипатетиком, философом улицы, без конца медитировавшим в водоворотах громадного города». Ibidem.

[M