Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

мельчайшие подробности парижской жизни. Прохожие, лавки, фиакры, человек, стоящий у окна, – буквально всё для человека-номера, обязанного охранять жизнь Перада, было так же полно значения, как ствол дерева, домик, скала, шкура бизона, брошенная лодка, листва на поверхности реки в романах Купера». Balzac. A combien l’amour revient aux vieillards [1948].

[M 13а, 1]

В фигуре фланёра подспудно формировался образ детектива. Фланёр был, безусловно, заинтересован в социальной легитимации своего габитуса. Его вполне устраивало видеть собственное безразличие предстающим как мнимое безразличие, за которым на самом деле скрывается напряженное внимание наблюдателя, не выпускающего из поля зрения ничего не подозревающего преступника.

[M 13a, 2]

В финале эссе Бодлера о Марселине Деборд-Вальмор появляется образ прогуливающегося, который отправляется в сады ее поэзии; перед ним открываются перспективы прошлого и будущего. «Но эти небеса слишком обширны для того, чтобы быть всё время чистыми, температура воздуха – слишком высока <…> Прогуливающийся, созерцая эти просторы, облаченные в траур, чувствует, как к глазам подступают слезы истерии, hysterical tears». Charles Baudelaire. L’art romantique. P. 343 («Марселина Деборд-Вальмор») [1949]. Прогуливающийся уже не способен прогуливаться; он укрывается в тени городов: становится фланёром.

[M 13a, 3]

О постаревшем Викторе Гюго, жившем тогда на улице Пигаль, Жюль Кларетье рассказывал, что тот любил прогуливаться по Парижу в империале омнибуса. Ему нравилось вот так смотреть сверху вниз на уличную сутолоку. (Ср.: Raymond Escholier. Victor Hugo raconté par ceux qui l’ont vu. P. 350 [1950]. – Jules Claretie. Victor Hugo.)

[M 13a, 4]

«Помните ли вы картину <…>, написанную самым мощным пером нашей эпохи и озаглавленную „Человек толпы“? Через стеклянную витрину кафе выздоравливающий, с наслаждением разглядывая толпу, мысленно приобщается ко всем мыслям, что снуют перед ним. Только что вернувшись из потемок смерти, он с упоением вдыхает ароматы всех ростков и свечений жизни; поскольку он уже был близок к тому, чтобы всё забыть, он вспоминает и страстно хочет помнить всё. В конце концов он бросается в толпу вдогонку за одним незнакомцем, чье промелькнувшее лицо вмиг заворожило его. Любопытство стало роковой, непреодолимой страстью!» Charles Baudelaire. L’art romantique. P. 61 («Поэт современной жизни») [1951].

[M 14, 1]

Уже Андре Ле Бретон (Andre Le Breton: Balzac, l’homme et l’œuvre) [1952] сравнивает бальзаковских персонажей – «ростовщиков, поверенных, банкиров» – с могиканами, которых они напоминают гораздо больше, чем парижан. (Ср.: Rémy de Gourmont. Promenades littéraires. P. 117–118 [1953] («Учителя Бальзака»).)

[M 14, 2]

Из «Фейерверков» Бодлера: «Человек <…> всегда <…> в диком состоянии. Что такое опасности леса и прерий перед лицом повседневных ударов и конфликтов цивилизации? Забрасывает ли человек свою удочку на бульваре или гонится за добычей по неведомым лесам, <…> разве не выступает он самым совершенным из хищников?» [1954]

[M 14, 3]

Раффе [1955] изобразил шелковые шотландки и трехколесные велосипеды (на литографиях?).

[M 14, 4]

«Когда Бальзак приподнимает крыши или проходит сквозь стены для того, чтобы предоставить свободу воображению <…> когда вы подслушиваете за дверью <…> вы действуете <…> в плане романических ухищрений как police detective, согласно целомудренному определению наших соседей-англичан!» Hippolyte Babou. La verité sur le cas de M Champfleury. P. 30 [1956].

[M 14, 5]

Имеет смысл точно выявить отдельные черты портрета горожанина. Пример: тротуар, предназначенный для пешеходов, пролегает вдоль проезжей части. Таким образом, когда горожанин двигается пешком и занят своими повседневными делами, он постоянно сталкивается с образом конкурента, обгоняющего его на автомобиле. – Конечно, тротуары прокладывались для тех, кто передвигается в карете или на лошади. Когда?

[M 14, 6]

«Для совершенного фланёра <…> огромная радость в том, чтобы избрать себе жилье во множестве, в мимолетности. <…> Жить вне дома и при этом чувствовать себя дома повсюду, видеть мир, быть в центре мира и остаться от него скрытым – вот некоторые из ничтожных радостей этих независимых, страстных и самобытных натур, которые нашим языком если и описываются, то весьма неуклюже. Наблюдатель – это государь, повсюду сохраняющий инкогнито. <…> Влюбленный во всемирную жизнь, он проникает в толпу, словно в исполинский резервуар электричества. Его можно сравнить с зеркалом, столь же огромным, как эта толпа; с калейдоскопом, наделенным сознанием, который при каждом своем повороте отображает многообразную жизнь и изменчивую грацию всех стихий жизни. Charles Baudelaire. L’art romantique. P. 64–65 [1957].

[M 14а, 1]

Париж 1908 года. «Парижанин, привыкший к толпе, к машинам и к выбору улицы, умудрялся совершать длительные прогулки ровной и рассеянной походкой. Вообще говоря, обилие средств передвижения еще не внушило более чем трем миллионам горожан ту идею, что они могут перемещаться по всякому поводу и что расстояние здесь совсем не имеет значения». Jules Romains. Les hommes de bonne volonté. P. 204 [1958].

[M 14а, 2]

В «Шестом октября», в XVII главе «Большое путешествие маленького мальчика» (Le grand voyage du petit garçon. Р. 176–184). Ромен описывает, как Луи Бастид совершает путешествие через Монмартр, от перекрестка Орденер до улицы Кюстина. «Луи Бастид внушает себе такое чувство, словно он должен выполнить какое-то поручение. Его куда-то послали, что-нибудь отнести или, может быть, сообщить». Ромен прочерчивает в этом забавном путешествии некоторые перспективы – особенно альпийский ландшафт Монмартра с горными тавернами (Р. 180), – которые сродни тем, в которых блуждает и может заблудиться воображение фланёра.

[M 14a, 3]

Моральные максимы фланёра: «В нашем однотипном мире идти следует прямо сюда и в глубину, чувство потерянности и удивление, самый захватывающий экзотизм находятся поблизости». Daniel Halévy. Pays parisiens. P. 153 [1959].

[M 14а, 4]

У Жюля Ромена в «Преступлении Кинэта» («Люди доброй воли», II) представлено что-то вроде негативного снимка одиночества, которое так часто является спутником фланёра. Вполне возможно, дружба оказывается достаточно сильным средством, чтобы победить это одиночество, что делает тезис Ромена убедительным. «Как мне представляется, именно так и становятся друзьями. Мы вместе присутствуем при каком-то моменте в мире, возможно, при какой-то мимолетной тайне в мире; при явлении, которое никто еще не видел и, возможно, никто больше не увидит. Даже если это какая-то мелочь. Возьмем, к примеру, двух мужчин, которые, как и мы, вышли на прогулку. И вдруг облака чуть расходятся, свет падает на верхнюю часть стены; и верхняя часть стены на мгновение становится необычной. Один из двух мужчин касается плеча другого, тот поднимает голову и видит то же самое, понимает то же самое. Потом всё исчезает. Но они будут in aeternum знать, что это существовало». Jules Romains. Les hommes de bonne volonté. II. Crime de Quinette. P. 175–176 [1960].

[M 15, 1]

Малларме. «Он проходил через площадь и мост Европы почти каждый день, рассказывал он Джорджу Моору, испытывая искушение броситься сверху на железнодорожные пути, на поезда в надежде избежать той ничтожности существования, пленником которой он себя ощущал». Daniel Halevy. Pays parisiens. P. 105 [1961].

[M 15, 2]

Мишле пишет: «Я вырос как бледная травинка между двумя булыжниками на мостовой». (Цит. по: ibid. Р. 14.)

[M 15, 3]

Паутина лесов как архетип массового бытия у Гюго. «То, что произошло на этой улице, не вызвало бы никакого удивления в лесу; жестко переплетенные