Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

[M 19, 2]

К провинциальному характеру «Углового окна»: кузен хочет научить своего гостя «основам… искусства – умению видеть» [1989].

[M 19, 3]

7 июля 1838 года Г. Э. Гурауэр пишет Варнхагену о Гейне: «Весной он сильно страдал от болезни глаз. В последнюю встречу я немного прогулялся с ним по бульварам. Блеск, жизнь этой единственной в своем роде улицы приводили меня в неослабевающее восхищение, в ответ на которое Гейне на сей раз многозначительно подчеркнул ужас, примешивающийся к образу этого центра мира». (Ср.: Энгельс о толпе.) Heinrich Heine. Gespräche. S. 163 [1990].

[M 19, 4]

«В этом городе, где царят беспримерная жизнь, движение, деятельность, как нигде полно людей праздных, лентяев и ротозеев». Grand dictionnaire universel par Pierre Larousse. P. 436 [1991] (статья «Фланёр»).

[M 19, 5]

Гегель 3 сентября 1827 года из Парижа жене: «Когда я прогуливаюсь по улицам, люди выглядят так же, как в Берлине, – одеты все точно так же, лица примерно те же – та же внешность, только в многолюдной толпе» [1992]. Briefe von und an Hegel. P. 257.

[M 19, 6]

ЛОНДОН

В безмерности равнин так сказочно-громаден,

Что птица облететь его не может за день,

Являет пришлецу он издали хаос

Лачуг, домов, дворцов, то кинутых вразброс,

То в груды сваленных, сцепившихся упрямо;

Лес труб, венчающих промышленные храмы

И ввысь – из глубины их жаркого нутра —

Дым извергающих с утра и до утра;

Шпили и купола над каменным хаосом,

Сквозящие в пару, холодном и белесом;

Низины, где река, под сеткою дождя,

Весь ужас адских вод на память приводя,

Струит свой черный ил, крутясь меж берегами;

Мосты, подпертые гигантскими быками,

Сквозь арки, как колосс Родосский, там и сям

Дающие проход бесчисленным судам;

Волна зловонная, несущая в предместьях

Богатства дальних стран, чтоб сызнова унесть их;

И верфей суета, и склады, чье нутро

Могло б весь мир вместить и всё его добро;

Затем ненастный свод, зловещих туч барьеры,

И солнце, как мертвец, одетый в саван серый,

Иль в ядовитой мгле порой, как рудокоп,

Который кажет нам свой закоптелый лоб;

И, наконец, народ, средь грохота и шума

Влачащий дни свои покорно и угрюмо

И по путям прямым, и по путям кривым

Влекомый к золоту инстинктом роковым [1993].

Привести рецензию Бодлера на Барбье, его описание Мериона, стихи «Парижских картин». В поэзии Барбье можно достаточно четко выделить два элемента – «изображение» большого города и «социальное заявление». У Бодлера обнаруживаются лишь смутные следы этого; они соединились у него, образовав совершенно неоднородный третий элемент. Auguste Barbier. Jambes et Poèmes. P. 193–194 [1994]. – Стихотворение из датированного 1837 годом цикла «Лазарь».

[M 19a, 1]

При сравнении текста Бодлера о Мерионе с «Лондоном» Барбье возникает вопрос, не предопределили ли тексты Барбье и По более мрачный образ «самой беспокойной из столиц», образ Парижа. Лондон ведь опережал Париж в индустриальном развитии.

[M 19a, 2]

Начало «Второй прогулки» Руссо: «Таким образом, задумав описать обычное состояние своей души в самом странном положении, в каком только может когда-либо оказаться смертный, я не видел другого более простого и верного способа осуществить это намерение, как повести подробный отчет о своих одиноких прогулках и тех мечтаниях, которыми они бывают наполнены, когда я даю голове своей полную свободу и позволяю своим мыслям течь беспрепятственно и непринужденно. Эти часы одиночества и размышленья – единственные за весь день, когда я бываю вполне самим собой, принадлежу себе безраздельно, без помех и могу на самом деле сказать, что я таков, каким природа пожелала меня сделать» [1995]. Jean-Jacques Rousseau. Les rêveries du promeneur solitaire. Précédé de dix jours à Ermenonville par Jacques de Lacretelle. P. 15. Этот фрагмент представляет собой связующее звено между созерцанием и праздностью. Решающим моментом является то, что Руссо уже наслаждается собой – пребывая в праздности, – но еще не совершил поворот во внешний мир.

[M 20, 1]

«Лондон-бридж. Какое-то время назад я проходил по Лондонскому мосту, и остановился, чтобы посмотреть на свое любимое зрелище: богатую, тяжелую и глубокую воду, подернутую перламутровой пеленой, затуманенную грязной дымкой, неявственно обремененную массой судов… Я облокотился на перила… Сладость зрелища удерживала меня всей силой жажды, привязывая к восхитительно сложному свету, богатства которого мне было не исчерпать. Но я чувствовал, что за спиной у меня бежит и разливается незримое племя слепцов, навечно захваченных сиюминутными предметами своей жизни. Мне казалось, что эту толпу не составляли какие-то единичные существа, каждое из которых имело свою историю, своего единственного бога, свои сокровища и свои пороки, слово и судьбу; но я их обращал – сам того не сознавая, втайне от тела, незримо для глаз – в поток песчинок, совершенно одинаковых, одинаково влекомых какой-то неведомой пустотой, и я явственно слышал, как это глухое и стремительное течение монотонно проносилось по мосту. Никогда прежде я не ощущал подобного одиночества – с примесью гордости и тревоги. Paul Valery. Choses tues. P. 122–124 [1996].

[M 20, 2]

В основе фланирования лежит, в частности, представление о том, что доход от праздности ценнее, чем доход от труда. Как известно, фланёр осуществляет «исследования». Словарь Larousse XIX века комментирует это следующим образом: «Вглядываясь, вслушиваясь, он ищет совсем не то, на что приходит поглазеть толпа. Случайно брошенное слово раскроет ему одну из этих черт характера, которые не придумываются и которые нужно ловить на лету; эти столь наивно внимательные физиономии предоставят художнику выражение лица, о котором он грезил; звук, не имеющий никакого значения для любого другого уха, поразит воображение музыканта, открыв ему идею гармоничной композиции; даже для мыслителя, философа, потерявшегося в своих мечтаниях, это внешнее копошение оказывается полезным, оно смешивает и перетряхивает его идеи, подобно тому как шторм перемешивает морские течения <…>. Большинство гениев были великими фланёрами; правда, фланёрами трудолюбивыми и плодотворными… Зачастую именно в тот час, когда художник или поэт менее всего погружены в свое творчество, они всецело предаются фланированию. В самом начале нашего века можно было видеть, как по крепостным стенам Вены прогуливался один человек – каждый день, невзирая на погоду или непогоду, на снег или дождь: это был Бетховен, который, фланируя, проигрывал в голове свои восхитительные симфонии, прежде чем занести их на бумагу; мир для него не существовал; тщетно было в знак уважения снимать перед ним шляпу: он ничего не видел, его мысли витали иногде». Grand dictionnaire universel par Pierre Larousse. T. VIII. P. 436 [1997] (статья «Фланёр»).

[M 20а, 1]

Под крышами Парижа: «Эти саванны Парижа были образованы ровными, будто равнина, крышами, которые, однако, покрывали населенные бездны». Balzac. La peau de chagrin. P. 95 [1998]. Концовка длинного описания видов парижских крыш.

[M 20а, 2]

Описание толпы у Пруста: «Все эти люди, которые ходили по набережной, раскачиваясь так сильно, будто это была палуба корабля (ибо они не умели поднять ногу так, чтобы не пошевелить в то же время рукой, осмотреться, приосаниться, компенсировать сбалансированным движением противоположной стороны движение только что проделанное, не испытав при этом прилива крови к лицу), и которые, делая вид, что никого в упор не видят, внушая мысль, что им ни до кого нет дела, но украдкой всё же